Бывший муж. Лови бумеранг, дорогой!

Глава 4

Маленькая комнатушка воняет дешёвым освежителем воздуха с химическим ароматом хвои и чужими проигранными надеждами.

Офис — громкое слово для этого угла на первом этаже старой пятиэтажки. Пластиковый стол покрытый царапинами и пятнами от кофе. За ним сидит мужчина лет сорока пяти с уставшим лицом. Мой адвокат...

Он развалился в скрипучем кресле, почёсывает шею и ковыряется в потрёпанной папке, где бумаги торчат, как перья у растрёпанной птицы. Взгляд у него потухший, будто он давно сдался перед ветряными мельницами судьбы.

– Смотрите, Ольга, – начинает он, не поднимая глаз, – официально у вашего супруга… то есть бывшего супруга… в компании всего один процент. Основной пакет оформлен на другого человека — вероятно, это компаньон. Так что юридически… – он разводит руками, – …претензий вы предъявить не можете. На бумаге — он никто.

Я молчу. Губы сжаты, взгляд прикован к пылинкам, танцующим в слабом луче света, пробившемся сквозь заляпанное окно. Пыль кружится, как мои мысли, но ни одна не цепляется за разум.

Один процент.

Из всего, что я вложила… Из моей жизни, мечтаний, из моего прошлого.

Я пытаюсь в это поверить, но разум цепляется за воспоминания: как я подписывала документы на продажу квартиры, как Антон обнимал меня, обещая поездки на море и детей, как я верила в наш общий старт. Теперь это кажется иллюзией, и осознание обрушивается, как холодный душ. Я была слепа от любви, доверчива, и эта слепота стоила мне всего.

– А деньги, что вы вложили… – юрист лениво переворачивает страницу, бумага шуршит, как сухие листья, – …если не оформляли договор дарения, инвестирования, займа, то доказать факт их передачи вообще невозможно. Особенно если всё шло налом, без расписок. А вы… – он наконец удостаивает меня коротким взглядом, за которым скрывается усталое равнодушие, – …вы ведь не оформляли ничего, да?

Я качаю головой, и это движение отзывается тяжестью в шее. Нет. Ничего.

Я доверяла своему мужу, человеку, с которым делила постель, которому отдала свое сердце.

Просто продала квартиру, веря в его слова о будущем. Ни чека, ни расписки, ни малейшего следа на бумаге — только моя наивность и его лживые обещания. В груди нарастает тяжесть.

– Ну вот, – кивает мужчина, как будто это был неизбежный исход. – Классическая ситуация. У нас таких дел — каждый второй развод. Мужик оформляет бизнес на друга, на маму, на кого угодно, а потом уходит налегке. Не вы первая, не вы последняя.

Где-то в груди поднимается низкий гул, почти физическая боль. Безысходность обволакивает, как густой туман, и я чувствую, как она просачивается в каждую клетку тела.

Губы дрожат, но я сжимаю их сильнее, чтобы не выдать слабость, хотя внутри всё кричит от унижения и страха.

– То есть… – хриплю я, голос едва пробивается, – я ничего не получу?

Он пожимает плечами, и этот жест кажется оскорбительно небрежным, будто я спрашиваю о мелочи, а не о своей разбитой жизни.

– С таким раскладом? Нет. Разве что он вдруг сам решит вам что-то уступить. Но, судя по тому, что вы рассказываете, – адвокат криво усмехается, – вряд ли. Люди такого типа не бывают щедры.

Я опускаю взгляд. Пальцы на коленях сжаты так сильно, что костяшки белеют.

Как же я могла быть такой дурой?

Квартиры нет, денег нет, работы нет. Полгода назад Антон уговорил меня бросить всё, сидеть дома, создавать уют, готовиться к детям, которые так и не появились. А теперь я на улице, с долгами за квартиру, которую не могу оплатить, и с юристом, который сдаётся без боя.

Отчаяние душит, как тугая удавка, и я чувствую, как падаю в какую-то чёрную яму, из которой нет выхода.

– А если… если я найду свидетелей? – голос дрожит, но я цепляюсь за последнюю соломинку, вспоминая Лену, её ярость и готовность драться за меня. – Моя подруга была с нами, она все знает, может подтвердить, что я вложила всё в его бизнес.

Юрист качает головой, его лицо остаётся бесстрастным, но в глазах мелькает тень раздражения.

– Свидетели — это слабая надежда. Без документов они ничего не докажут. Устные показания в суде — это как слепой выстрел в темноте. Она же действует в ваших интересах. И может подтвердить устно любую сумму.

Его слова впиваются, как осколки стекла. Последняя надежда тает на глазах…

– Кстати, – продолжает мужчина, не глядя на меня и перекладывая бумаги, – у него юрист есть? Кто представляет его сторону?

– Да, Артем Серебряков.

Юрист чуть оживляется. Поднимает брови.

– Серьёзно? Серебряков? Ну, поздравляю, Ольга. Это акула. Если он в деле — ваш Антон готовился задолго до развода. К такому специалисту запись за несколько месяцев.

Его глаза горят таким восхищением, что я понимаю, что он уже мысленно капитулировал.

– Шансов у вас и вовсе нет. Серебряков не просто адвокат — это машина, которая перемалывает таких, как вы. Если он взялся, значит, всё продумано до мелочей. Извините, но тут даже я бессилен.

Я не отвечаю. Слова тонут в звоне в ушах, в пустоте, что заполняет голову. Из этой комнатушки я выйду не с надеждой, а с окончательным подтверждением: меня не просто предали. Меня хладнокровно вычеркнули из жизни.

И вдруг мне становится по-настоящему страшно — не за материальное, а за душу, которая, кажется, растворяется под тяжестью этой реальности.

Я встаю, ноги подкашиваются, и я опираюсь на край стола, чтобы не упасть. Комната покачивается, стены сжимаются, а в груди нарастает паника.

__________***_________

Сегодня суд. И несмотря на плохое самочувствие я не могу пропустить его. Лена хотела пойти со мной, но я настояла, чтобы она осталась. Её вспыльчивость могла только навредить. Я должна пережить это сама, хоть внутри всё дрожит от страха и усталости.

Зал суда холодный, с высокими потолками и гулким эхом шагов. Я сажусь на деревянную скамью, рядом со мной мой адвокат. Тот же вялый мужик с потухшим взглядом, который под ярким светом люстр кажется ещё более жалким. Осунувшееся лицо, мятая рубашка, руки, нервно теребящие папку.