Бывший муж. Лови бумеранг, дорогой!

Глава 7

Свернувшись калачиком лежу на раскладушке и, не моргая, смотрю в одну точку. Мозг, измученный переживаниями последних недель, отказывается строить хоть какие-то планы, словно застряв в вязкой трясине.

Внутри только тягучая, липкая обида и звенящая пустота, будто кто-то вырвал кусок души, оставив рваную, кровоточащую рану. Мысль о беременности, о крохотной новой жизни, что зародилась внутри меня, похожа на тонкую, почти невидимую нить, готовую порваться от малейшего дуновения ветра, от любого резкого движения.

Лена же, напротив, мечется по комнате, как тигрица в клетке. Её привычка ходить по кругу, когда она злится, всегда меня поражала, но сейчас казалась особенно выразительной. Руки то и дело взлетают вверх, волосы растрёпаны, а лицо горит от возмущения, красными пятнами выступая на скулах.

– Оля, ну я не понимаю! – голос подруги звенит от возмущения. – Ты вообще адекватная?! Он тебя ободрал как липку, выкинул на улицу, как котёнка, а ты ещё и фамилию девичью вернула! Зачем, скажи мне, зачем?!

Я молчу, лишь сильнее кутаюсь в плед. Слова Лены, полные праведного гнева, не достигают меня. Они разбиваются о невидимую стену, словно я нахожусь под толстым стеклом, отрезанная от внешнего мира. Я не способна до конца осознать этот поток ярости, он кажется чужим, не касающимся меня.

– А ребёнок?! – она резко останавливается посреди комнаты и упирает руки в бока, её фигура становится монументальной, а взгляд горящих глаз буквально пронзает меня. В них плещется не просто гнев, но и отчаяние, и жгучее желание справедливости, которое она пытается разжечь и во мне. – Что это за благородство такое?! Он, значит, на морях там сейчас с этой своей гиеной развлекается, попивая коктейли с зонтиками, потягиваясь под жарким солнцем, а ты тут пузо одна тянешь, еле концы с концами сводя, считая каждую копейку на дешёвые макароны?!

Отворачиваюсь к стене, чувствуя, как каждая её фраза проникает под кожу, словно тонкие иглы, заставляя меня сжиматься.

– Мне от него ничего не надо, – мой голос тих, почти бесцветен, но в нём звенит стальная нотка, отрезвляющая и холодная. Это не слабость, а выстраданная решимость. – Он уже всё забрал. Мою квартиру, деньги, веру в людей. Пусть веселится со своей… гиеной. Пусть подавится своим счастьем. Ему бумерангом всё вернется.

Лена отчаянно машет руками, словно пытаясь развеять не только мою апатию, но и, возможно, свои собственные сомнения, свою растерянность перед моим странным спокойствием.

– Да как это «ничего не надо»?! – подруга, кажется, сейчас взорвется. Её голос срывается на крик, она жестикулирует так бурно, что кажется, вот-вот заденет что-то в тесной комнате. – Он обязан! Ты понимаешь, что он обязан по закону?! У нас цивилизованное государство, а не дикие джунгли, где каждый сам за себя! Завтра же иди к этому своему юристу, мы на ДНК-тест через суд подадим, пусть алименты платит! У него бизнес-классом на самолёт хватает, а на собственного ребёнка нет?! Мы его через колено переломаем, Олька! Через колено! И этой его бабе гадкой заодно весь отдых испортим! Вот тогда и будет тебе настоящий бумеранг.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё. На губах появляется горькая, почти невидимая усмешка, такая тонкая, что её, наверное, и не разглядеть. Взгляд падает на мои старые кеды, брошенные в коридоре. Всё это так обыденно, и так далеко от того мира, куда сбежал Антон.

– А смысл, Лен? – мой голос звучит глухо, почти безжизненно. – Что ему эти алименты? Копейки. Вон он что с бизнесом провернул, думаешь и здесь с доходами не намутит? Он только сильнее возненавидит меня, будет мстить. Да и той дряни не по себе станет, и она сделает всё, чтобы он меня ненавидел ещё больше, чем сейчас. Я ведь специально и вернула девичью фамилию, чтобы отрезать всё, что было связано с ним. Мне не нужен ни он, ни его сраные деньги, за которые он удавится.

Подруга вскидывает руки к потолку, её лицо искажается от возмущения, которое вот-вот прорвётся в крик. Она не понимает. И не поймет.

– Да с чего это сраные деньги? Они твои по праву! – не унимается она. – Компенсация за то, что он тебя использовал и выкинул! За твою квартиру, которую ты продала ради него, за все твои слёзы, которые ты выплакала! А ты что?! Ты сдаёшься?! Ты хочешь быть той наивной дурочкой, которую можно вот так вот бросить?!

Я провожу рукой по своему ещё плоскому животу. Каждое прикосновение пропитано щемящей нежностью и решимостью, которая удивляет даже меня саму.

– Я делаю это, чтобы мой ребенок… – говорю я медленно, чеканя каждое слово, и в моём голосе появляется несвойственная мне твёрдость, которая заставляет Лену замолчать и вслушаться. – …даже не знал, что у него отец — такой урод. Чтобы эта его дрянь не могла никак навредить ему, не ломала психику. Чтобы у Антона не было никаких прав на моего ребёнка. Никаких. Понимаешь? Я не хочу, чтобы он когда-либо пересекался с этими людьми.

Лена шумно выдыхает, её пыл заметно убавляется. Ярость медленно уступает место печали и растерянности. Она качает головой, явно не понимая всей глубины моей боли и этого странного, извращённого желания защитить ребёнка от собственного отца любой ценой, даже ценой собственной выгоды и справедливости. Для неё это была война за справедливость и деньги, для меня — за спокойствие и будущее моего ребёнка.

Она стоит, опустив руки, и смотрит на меня с каким-то печальным, но понимающим выражением лица, словно видит не просто подругу, а израненную душу, готовую на всё ради защиты своего дитя.

– Да уж, – бормочет она, устало проводя рукой по лицу. Её плечи опускаются, и она выглядит такой же уставшей и измотанной, как и я. – Только...

Лена вдруг осекается, её глаза резко расширяются, словно она только что вспомнила что-то жизненно важное.

– Ой, чёрт! У нашей же начальницы завтра день рождения! – восклицает подруга, хватаясь за голову. – А я совсем забыла! И подарок с тортом ещё не купила… надо же что-то придумать! Полный пипец!