Бывший муж. Мы справились без тебя

Глава 21. Ощущение подставы

Еду в сторону дома. Но успокоиться нихрена не получается. Кислота внутри плещется с новой силой.

И на перекрестке я сворачиваю не к себе, а к дому матери. Общаться с ней категорически не хочется, но и оставить всё как есть я тоже не могу. Зудит внутри ощущением подставы. Хочу разобраться, хоть и плохо понимаю, с чего начать, но пока во мне ещё не улёгся этот ураган, решаю направить эту силу по назначению.

Поднимаюсь в квартиру матери. Не хочу звонить, открываю дверь своим ключом. Вхожу и слышу негромкий разговор мамы, по всей видимости, с какой‑то её подружкой по телефону.

— Представляешь? У него есть дочь, Верочка, эта прошмандовка скрыла от нас ребенка!

Твою мать, — ругаюсь про себя. — Всё‑таки пронюхала.

И уже следующая фраза подтверждает мои подозрения насчёт «птички», которая сливает маман инфу, и даёт офигенный повод её закопать.

— Откуда узнала? Так Ларочка мне звонила. Умница такая, и всё мне про Мишу рассказывает. Да-да, представляешь, анализ ДНК пришел. Она его в Мишиной почте увидела. И, конечно, рисковала девочка, но я её очень попросила посмотреть, что же там написано.

В глазах буквально темнеет от ярости.

Вот тварь, руки повыдёргиваю. А ведь моя личная почта под паролем, а значит, девочка, скорее всего, нашла его в моей записной книжке. А это уже подходит под статью.

А мама продолжает свои жалобы.

— Ох, даже не знаю, что делать, Верочка. Если он опять начнёт общаться с этой плебейкой, — сокрушается она. — Я столько сделала, чтобы она отцепилась от Миши и от нашей семьи, а теперь…

В этот момент мама выходит с телефоном из кухни, громко вскрикивает, замечая меня:

— О господи! — бледнеет она. — Миша, а ты как здесь?

— Не ожидала, да? — цежу я, а у самого буквально крышу срывает. — А теперь давай расскажи‑ка мне подробней, что ты там сделала для того, чтобы отцепить от меня Есению? А ещё можешь позвонить своей Ларочке и обрадовать, что уже завтра она вылетит с работы без выходного пособия по статье за промышленный шпионаж!

— Миша, — хватается она за сердце, — да что ты такое говоришь? Да это же…

Но сказать ей нечего. Не придумала мама так быстро оправдания.

— Я слушаю, мама, — наступаю на неё. — Что ты тогда сделала?

— Да что я могла сделать? Господи, — начинает всхлипывать. — Все глаза тебе пыталась открыть на эту вертихвостку. А ты не слушал. Что я могла сделать? Что может сделать слабая больная женщина? — хватается за сердце, стекает на стул.

— Мама, не надо сейчас имитировать сердечный приступ. Я прекрасно знаю: сердце у тебя вполне себе здоровое. Я хочу услышать, куда ты дела драгоценности, которые якобы забрала Есения?

Мать упрямо поджимает губы, и я понимаю, не скажет она мне правды, хоть каленым железом ее пытай.

— Отлично, — цокаю я. — Я так понимаю, ты их просто куда‑то хорошо спрятала?

Иду в комнату и начинаю выворачивать все ящики, коробки прямо на пол. Меня бомбит так, что я сейчас за себя не ручаюсь.

— Да что же ты творишь! — причитает мать. — Вот я так и знала! Не успела эта девка появиться рядом, как у тебя опять крышу унесло! Ты посмотри, ты же в зверя превращаешься!

— Мама! В зверя я превращусь, если ты мне не скажешь правду! — опять наступаю на нее.

— Господи, ну сдались тебе эти цацки! Ну продала я их, и что!

— Как интересно! Как давно и зачем?

— Купила себе путёвку в санаторий, чтобы нервы подлечить после всей той истории.

— Путёвку в санаторий тебе оплатил я. Собственно, как и делаю это каждый год. Хотя думаю, что пора завершать эту практику.

— Ты что, решил отказаться от матери ради этой?

— Мама! — рычу я.

— Что, мама? Что, мама? Скажи, ты решил теперь повесить на себя ещё и непонятно откуда взявшегося ребёнка? Да она этот анализ могла подделать. И вообще…

— Понятно, — поджимаю губы. — Разговор бесполезный. Ну ничего, я найду способ, как узнать всё по‑другому.

Разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью.

Значит, драгоценности мамочка продала. И я знаю наверняка, через кого она могла это сделать. Давний хороший знакомый отца как раз‑таки держит ломбард и занимается скупкой и перепродажей драгоценностей.

Конечно, сегодня уже поздно беспокоить человека, но во мне всё так бурлит, что до утра я не дотерплю. Набираю его номер. И, как ни странно, он довольно быстро отвечает.

— Миша, здравствуй. Ты давно не звонил, что‑то с матушкой случилось?

— С матушкой все хорошо, Артур Давидович, — выдаю я. — У меня есть к вам очень серьёзный разговор, и я понимаю, что уже довольно поздно, но я был бы вам признателен, если бы вы уделили мне буквально несколько минут.

— Ну так приезжай, я тут в магазине засиделся как раз.

— Отлично, сейчас буду.

Магазин его в центре, вечерние пробки уже отступили, а потому доезжаю я быстро.

Вот только я понимаю, что едва ли он с великой охотой расскажет мне всё, что я хочу узнать. Но у меня есть один весьма весомый аргумент.

Магазин уже закрыт, а потому я стучу в дверь. Артур Давидович открывает.

— Ну здравствуй, дорогой, что случилось, проходи, чем смогу, помогу.

— Моя мама утверждает, что пять лет назад она продала вам кое‑какие фамильные драгоценности, — перехожу я сразу к делу.

— И? — выгибает бровь Артур Давидович.

Не отрицает, уже хорошо.

— Я хотел бы их вернуть.

— Миша, — хмурится он, — ну ты ведь понимаешь, сколько времени прошло, и я даже не помню, что там было‑то? — чешет лысину.

— Но вы ведь ведёте учёт? Давайте посмотрим записи, может и память вам что-то подкинет.

— Ну не знаю даже, — начинает юлить он. — Да я и не помню, в каком году это было. Давай позвоним Паулине, пусть напомнит.

— Я вам скажу, в каком году и даже в каком месяце это было. И буду очень благодарен.

Знаю, как Артур Давидович любит деньги. Достаю из кармана две крупных купюры.

— Я знаю, как вы цените коллекционный коньяк, но вот не успел заехать, купить. Сами закажете себе, за здоровье моей матушки выпьете.