Бывший муж. Наша семья осталась в прошлом

22

— Я люблю тебя, Ира, — я пытаюсь поймать зрительный контакт с дочкой, которая смотрит куда угодно, но только не на меня. — Милая, я хочу с тобой поговорить…

Психолог посоветовал быть с дочерью честной.

По ее словам это сложный разговор сработает если не сейчас, то потом, когда Ира подрастет.

— Мне кажется, что я… теряю тебя.

— Это не так, — Ира кривится и опять отворачивается. — Мам, ну что ты опять начала? Только я возвращаюсь к тебе, так ты… — она сомтрит на меня уничижительно, — начинаешь ныть. Как ты меня любишь, как ты скучала. Достаешь вопросами.

— Потому что ты со мной ничем не делишься, — вздыхаю я.

Я постараюсь сегодня не истерить с моей малышкой.

Буду честной, открытой и милой мамой.

— Ты больше не секретничаешь со мной, — переплетаю пальцы в замок, чтобы унять нарастающее напряжение.

Мне неловко.

Неловко с моей же дочерью, будто она чужая девочка, о которой я ничего не знаю.

— Мам, ну, какие, блин, секреты?

— С Ольгой же у тебя есть секрты, — сдавленно отвечаю я.

Ира резко замолкает. Ее взгляд становится колючим и холодным. Она прищуривается, а я… растягиваю лицо в нелепой улыбке.

— Мам, ты опять?

— Я боюсь, что она настраивает тебя против меня, — я напрягаю переплетенные между собой пальцы до побелевших костяшек. Дрожь переходит в предплечья.

— Она ничего плохого о тебе не говорит! — Ира повышает голос до капризного крика. — Ничего!

— Можно и хорошими словами… — поскрипываю зубами, — унизить человека и выставить его жалким и неприятным.

Я не буду кричать.

Я не стану этого делать.

Оля этого и добивается.

— Ты ревнуешь папу, — ира смотрит на меня с жалостью и разочарованием, — вот и все. И это глупо, мама, — встает из-за стола и отодвигает тарелку с недоеденным пюре и котлетой, — если уж все сама довела до развода и до того, что папа ушел, то уже прими это и успокойся. Живи дальше.

— Я живу дальше, — мое лицо уже болит от улыбки. — И желаю твоему отцу с Ольгой счастья, но она сейчас…

— Хватит! — Ира сжимает кулаки.

Мелкая эгоистичная засранка.

Она не понимает моего тихого и доброго голоса. Не понимает моих попыток стать к ней ближе. Не хочет слышать меня и не желает почувствовать мое отчаяние.

— Я пойду уроки делать.

Я встаю и преграждаю ей дорогу.

Я покажу ей, что творит Ольга.

— Твой отец хороший человек. Честный, порядочный, — я улыбаюсь, копируя баженное лицо Ольги, — и отец он замечательный. Я помню, как он с тобой нянчился.

Возможно, я сейчас поступаю, как мать-стерва, но меня уже не остановить.

— Уверена, что он Коленьку он обожает, — расплываюсь в лживой ласковой улыбке шире, — с рук не спускает. Мужчины в его возрасте особенно любят мальчиков. И я знаю, что за своего малыша он любого порвет на части. За сына от любимой женщины он пойдет против целого мира.

Ира распахивает глаза. В ее зрачках пробегает темная ревность и испуг.

А я слова плохого в адрес ее папули не сказала. Я рассыпаласьв комплиментах и восхищении, которое пробудило в душе Иры страх.

Страх, что папа любит младшего Колю сильнее и что папа при равных условиях выберет сына от любимой женщины.

— И как же ему повезло, что у него есть ты, — касаюсь лица шокированной дочки, — ангелочек. Ты же тоже любишь Коленьку. Так заботишься о нем, ночами к нему встаешь, чтобы успокоить… — обхватываю лицо дочки руками, — ты — чудо.

Перевожу с ядовитых сладких слов: ты в доме отца — лишь нянька, которой так приятно пользоваться.

Ни одного оскорбительного слова, но сколько ненависти я сейчас выплюнула на Иру.

Да, жестокий урок, но мои честные слова о любви сейчас никто не станет слушать.

Ира резко отступает от меня.

— Слушай, Оле сейчас очень сложно, да? — печально вздыхаю. — Я помню, как с младенцем сложно. Как эти крики выматывают… Без тебя она, наверное, совсем не высыпается, — цыкаю и с сочувствием качаю головой, не спуская с Иры взгляда, — хотя там папа сейчас с Колей возится. Ему полезно, — иду в угол кухни за чайником, — так и создается крепкая связь между папой и мальчиком.

Каждая женщина владеет талантом обращать добрые и ласковые слова в острое смертельное оружие. Каждая.

Но не всякая женщина позволяет играть с таким опасным оружием.

Я не позволяла до сегодняшнего дня, но я устала быть в глазах всей моей семьи истеричкой, обиженкой и дурой.

— Я хочу… к папе… — Иру аж трясет.

— Конечно, — охаю я через плечо, — ты всегда была папиной дочкой. Это папа тебя воспитал такой доброй и отзывчивой. Он же, наверное, научил тебя менять памперсы? Или Оля?

Перевожу: воспитал терпилой для чужой тетки и позволяет тебе жить в новом доме, чтобы ты меняла загаженные памперсы его сыну.

Ты — нянька и терпила.

Мне тошно. Я делаю больно родной любимой дочери, но иначе мне эту войну не выиграть.

Прости меня, Ира. Прости.