Бывший муж. Наша семья осталась в прошлом

26

— Они такие смешные, — шепчу я перед вольером с кроликами. — Носики туда-сюда.
Ира смеется, когда один из белых пушистиков заползает к ней на колени, за ним следуют и другие кролики. Тянутся носиками к морковке.
Запоминаю смех Иры.
Впитываю его, когда делаю вдох.
Ей сейчас весело. По-детски беззаботно, как в те дни, когда в моей жизни не было этого страшного слова "развод".
— Блин! — хохочет Ира, когда кролики пытаются допрыгнуть до морковки, а после падает на солому и на нее накидывается вся пушистая орава. — Они меня сейчас сожрут.
Я была в этой короткой поездке мамой.
Просто мамой.
Без обид, претензий, ревности и тоски.
Я отпустила, потому что моя якобы "борьба" за дочь окончилась моим поражением и падением, ведь я должна была не бороться, а любить.
Вопреки всему.
Эту простую истину я поняла лишь тогда, когда окончательно отвернула от себя дочь.
— Фу, они лижутся! — смеется Ира. Аккуратно отпихивает от себя кроликов и торопливо ползет ко мне. — Выпускай меня! Выпускай, пока они меня саму не съели!
Я открываю хлипкую дверь, и Ира на корточках выбирается из вольера. Кролики хотят выбраться за моей дочкой, но я успеваю их остановить.
— Да ты их очаровала. Кроличья принцесса.
Ира опять смеется.
Я протягиваю руку и помогаю ей встать на ноги.
Её ладони тёплые, чуть липкие от кроличьих носов, и на мгновение мне кажется, будто ей снова пять лет, и мы просто дурачимся без оглядки на время и обязанности.
Мама и дочка.
Шагаем по дорожке среди низких кустов к домику, в котором мы сегодня проведем последнюю ночь. Завтра мы возвращаемся в город. Завтра Аркаша приедет за Ирой и коробками с ее вещами.
Солнце клонится к закату, и в воздухе пахнет сеном и чем-то сладким — может, цветами, а может, просто поздним маем. Мы идём к выходу, и Ира вдруг берёт меня за руку. Ненадолго. Всего на пару шагов. Но этого достаточно, чтобы мое сердце дрогнуло надеждой.
— Мам, — ее голос тихий и напряженный.
Опять не смотрит на меня. Смотрит под ноги, и я понимаю, что она сейчас хочет поговорить об отце и о своем решении жить с ним.
— Что? — убираю локон непослушных волос за ее маленькое очаровательное ушко.
— Ты не обижаешься? — поднимает взгляд на меня исподлобья.
— Нет, — отвечаю я честно, и её пальцы слегка сжимаются в моей ладони. Ветер доносит терпкий аромат одуванчиков, смешанный с запахом нагретой за день земли. — Я буду скучать. Это правда, но я не обижаюсь.
Ира молчит, а я чувствую под пальцами шершавую ткань её рубашки, когда поправляю воротник. На языке остаётся привкус соломинки, которую я жевала, пока Ира играла с кроликами, — горьковатый, как эти слова.
— Я... должна, — она опять отводит взгляд, — должна...
И замолкает. Я вытягиваю из ее волос сухую травинку:
— Ты просто знай, что я тебя жду всегда. Днем, ночью, утром или вечером, — проговариваю тихо и спокойно. — У меня всегда в морозильнике тебя будет ждать персиковое мороженое.
Я прижимаю ее к себе, а она не сопротивляется. Чувствую, как её худенькие плечи дрожат. В нос бьёт сладковатый запах её детского шампуня, всё того же, клубничного.
— Я должна быть с ним... я так чувствую... с ними... с папой и Колей...
Про Ольгу ни слова. В момент, когда она открывается мне, она говорит только об отце и младшем брате.
— Раз должна, то будь, — шепотом отвечаю я.
Ира хочет еще что-то сказать, но ее перебивает вибрация телефона в моем кармане. Она отстраняется, и я со вздохом выуживаю смартфон.
— Это твой папа, — показываю экран Ире, которая тайком смахивает слезы, и отвечаю на звонок, — да, Аркаш?
Секунда молчания, будто мой бывший муж не ожидал, что я отвечу.
— У вас все в порядке?
— Да, — недоуменно отвечаю я.
— Мне Ира уже несколько дней не звонит.
— Не отчитывается? — без злости усмехаюсь я.
Опять молчание. А потом нарочито тяжелый вздох:
— Ну, вдруг ты ее решила увезти без моего ведома?
— Аркаш, — смеюсь. Я неожиданно не чувствую к нему злости, обиды и ревности, словно деревенский воздух очистил мои мозги и сердце, — я вот уверена на сто процентов, что ты поставил на телефон программу слежки. Ты прекрасно знаешь, что мы сейчас в деревне Артемовка. И даже в курсе, в каком домике мы живем в эти дни.
— Ну, допустим, — отвечает Аркадий, и я улавливаю перемены в его голосе. Он стал мягче. — Значит, все хорошо? — следует смешок. — Ты не планируешь похищать нашу дочь.
Он шутит? Его потянуло на шутки? С чего бы? Или его приободрил мой смех?
— Нет, — отвечаю я, и мне вдруг тоже хочется улыбнуться. — Хотя идея неплохая. Может, украду её ночью, увезу ее в Казахстан?
Ира, прислушивающаяся к разговору, фыркает и качает головой, но в её глазах появляется искорка смеха.
— Почему в Казахстан?
— Там, говорят, красиво. Надо проверить.
Пауза. Неловкая, но уже не такая болезненная, как в прошлые его звонки. Без напряжения и раздражения.
Потому что и во мне сейчас нет обвинений и обиды.
— Насть... — он вдруг снова начинает, но обрывает себя. — Ладно. До завтра.
Гудки.
— Я тут внезапно поняла, что папа у тебя очень странный, — хмурюсь.
— Есть такое, — Она ковыряет ногтем край своей футболки. — Но и мама, — косится на меня, — тоже с тараканами.
Мы идём к домику, и за спиной у нас остаются кролики, солома и этот странный, неловкий разговор с Аркашей.
— Ты... сегодня, — Ира перескакивает через камень, — с папой говорила иначе. Интересно, а он это услышал?