Бывший муж. Наша семья осталась в прошлом

27

— Было круто, мам, — признаётся Ира, её голос смешивается с шуршанием дождя по крыше машины. — И, блин, не знала, что тут будут ещё и альпаки.
Она приглаживает на груди свитер из тонкой шерсти альпаки — пальцы слегка цепляются за ворсинки, а в салон просачивается тёплый, чуть сладковатый запах животного, впитавшийся в ткань.
Напоминает мне топлёное молоко.
— Это был мой для тебя сюрприз, — кидаю беглый взгляд в зеркало заднего вида и улыбаюсь. На губах остался пряный привкус от ромашкового чая, выпитого перед отъездом. — Да, я ещё умею удивлять.
— Может, тебе… — Ира задумывается, и в тишине слышно, как за окном мелкие капли стучат по асфальту, будто кто-то перебирает чётки. — Тоже такую зону отдыха открыть, а? Нет, — она торопливо оправдывается, и её дыхание оставляет лёгкое облачко на холодном стекле. — Кафе — это круто, но… если подумать о расширении?
— То есть, если у меня будут альпаки, то ты вернёшься ко мне под крылышко? — хитро спрашиваю я.
Вчера было солнечно, а сегодня утром нас провожают тяжёлые свинцовые тучи и мелкий холодный дождик, но он не портит мне настроения.
Наоборот, его монотонный шелест убаюкивает, а влажный ветерок, врывающийся через приоткрытое окно, пахнет влажной травой и тёплым асфальтом.
Ира вдруг глубоко вдыхает, будто ловит этот запах, и медленно выдыхает, откинувшись назад.
Боже, как хорошо.
Я дышу свободно. Мне нестрашно смотреть в завтрашний день.
— Папа звонит, — говорит Ира, — блин, — переходит на виноватый шёпот, — я опять ему забыла позвонить, а ведь обещала.
— Ничего страшного, — пожимаю плечами. — Побурчит.
Я почему-то улыбаюсь. Одумавшись, закусываю губу. Вспоминаю, как Аркаша ворчал, когда я пропускала его звонки. "Я же волнуюсь!", "Вдруг что-то случилось?", "Тогда зачем тебе телефон?"
Однажды я специально не отвечала на его звонки, чтобы он примчался меня спасать от маньяков, а я его встретила на пороге голой и игривой. Он меня тогда очень "строго" наказал, а результат его наказания сидит теперь на заднем сиденье машины.
— Ты опять мне не позвонила, Ирина, — раздаётся сердитый голос Аркаши, слегка искажённый помехами. — Вот скажи, а зачем тебе тогда телефон?
Ира включила громкую связь. Подозреваю, что специально. Специально для меня.
— Чтобы фотки делать, — хитро отвечает, и её пальцы теребят край свитера. — Мы едем.
— А я вижу, что вы ещё в Артёмовке, — Аркадий вздыхает, и в трубке раздаётся скрип офисного кресла. Возмущается. — Ты меня обманываешь?
Я слышу Аркашу из прошлого. С такими же интонациями он отчитывал меня, когда я в первой нашей ссоре облила его холодной водой, а после рассмеялась от его удивлённого лица.
— Не обманывает, — подаю я голос. — Мы, правда, уже едем.
— Мам там... — Ира зевает. — Короче, она хочет открыть свою ферму. С альпаками.
Ошеломлённая пауза.
— Уж не в Казахстане ли? — наконец спрашивает Аркаша, и я слышу в его голосе смех.
— Я ещё думаю, — подыгрываю Ире.
Из телефона доносится ещё один лёгкий смешок Аркадия:
— Далековато, Насть.
Я всё же улыбаюсь. Он же не видит моей улыбки, и в этот момент резкий гудок клаксона режет воздух.
— Мам! — кричит Ира, но уже поздно.
На нас несётся грузовик, его мокрые фары слепят, отражаясь в каплях на лобовом стекле. Руки рефлекторно выкручивают руль, шины визжат по мокрому асфальту, а из телефона доносится искажённый голос Аркадия:
— Настя?!
Мир переворачивается.
Звон разбитого стекла. Глухой удар о подушку безопасности.
Ира стонет где-то сзади.
— Доченька... — мой голос хрипит от адреналина. — Ты в порядке?
— Болит... рука... — её слова прерывистые, сквозь слёзы.
Из разбитого телефона доносится истеричный крик Аркадия откуда-то снизу:
— НАСТЯ! ИРА!
Я ничего не вижу.
— Аркаш... — выдыхаю я, и в этот момент запах бензина становится сильнее. — Не кричи так...
— Где вы?! — кричит Аркадий, его голос дрожит так, как я не слышала никогда. — Я уже звоню в скорую! Где вы?!
— Поворот... после выезда из Артёмовки... — шепчу я, чувствуя, как тёплая струйка крови стекает по виску.
— Я еду... — его голос срывается. — Я... я еду...
Телефон глохнет.
Ира плачет тихо, по-детски. Бок пронзает острая боль.
— Тише... — бормочу я, вкушая на губах солёную кровь. — Папа уже... скоро будет...
За окном дождь продолжает стучать по днищу машины, а где-то вдали я опять слышу гром.
И в этот момент я понимаю:
Он приедет.
Как тогда, много лет назад, когда я специально не брала трубку и играла с ним.
Щелчок.
— Мам, — я тебя вытащу. — Я сейчас вылезу из машины... Я вытащу тебя...
Её голос размывается.
— Нет, солнышко... не двигайся... — шепчу я, но слова тонут в нарастающем гуле в ушах. Глаза предательски слипаются, хотя я изо всех сил цепляюсь за реальность и рокот ливня.