Бывший муж. Смотри, кого ты потерял

Глава 5

Прежде чем я успеваю отреагировать, из комнаты вылетает маленький вихрь. Ко мне подбегает моя доченька, моя маленькая принцесса, и с радостным писком запрыгивает мне на колени.

Её тоненькие ручки обвивают мою шею и в этот момент мир сужается до размера её тёплого тела в моих руках. Только она. Её безграничная, безусловная любовь, которая является моим самым мощным оберегом и смыслом жизни.

Я обнимаю её крепче, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Она смеётся, её смех звенит колокольчиком, и я отвечаю ей поцелуями в макушку, в мягкие волосики.

Но в глубине души, за всей этой нежностью, всегда живёт горькое, едкое осознание. Моя маленькая принцесса не знает, что за свои проблемы со здоровьем, за свою такую хрупкость, она должна сказать «спасибо» своему биологическому отцу.

Тому, кто своей жестокостью и жадностью спровоцировал тот день, когда она экстренно появилась на свет. Эта мысль — как заноза под кожей, которая постоянно напоминает о себе, не давая забыть.

Тот день… Я помню его плохо, словно сквозь туман, словно через толщу воды, потому что постоянно теряла сознание от страха и боли.

Картины мелькают обрывками: крики, острая, пронзительная боль, падение, жгучая боль внизу живота, алая лужа, расползающаяся под ногами, ужас, застывший в глазах прохожих. Хаос. Пустота.

Затем мелькающие, как в калейдоскопе, больничные стены, лица врачей, их встревоженные, но почему-то далёкие голоса, сквозь которые я слышала лишь одну, леденящую кровь фразу: «Срочно! У ребенка мало шансов…»

Я цеплялась за реальность изо всех сил, пытаясь удержаться на плаву, но сознание ускользало, погружая меня в спасительную тьму. Мне было страшно, так страшно, как никогда в жизни. Страх не за себя, нет, а за эту маленькую, беззащитную жизнь внутри, которая так отчаянно боролась.

Моя девочка родилась экстренно, на седьмом месяце. Крошечная, почти невесомая, она боролась за каждый вдох, за каждый удар своего крошечного сердечка, цепляясь за жизнь с неимоверной силой.

Ей пришлось провести долгие недели в инкубаторе, в этом стеклянном мире, а потом месяцы реабилитации, врачи, процедуры, постоянный контроль. Сейчас, к счастью, самые страшные испытания позади, и она растёт активной и жизнерадостной. Но последствия того дня дают о себе знать, напоминая о прошлом…

Мало того, что она развивалась с опозданием от своих сверстников. У неё хрупкие бронхи, и каждая простуда, даже самый лёгкий насморк, грозит затяжным бронхитом, неделями кашля и бессонных ночей. Её иммунитет слабее, чем у сверстников, и мы постоянно начеку, избегая людных мест в сезон простуд. И, пожалуй, самое заметное – это её глазки, они чуть хуже воспринимают яркий свет, приходится носить специальные очки даже в облачную погоду, что порой вызывает вопросы у других детей.

Несерьёзные, на первый взгляд, но ощутимые проблемы, которые требуют постоянного внимания, заботы и, конечно, денег, огромных денег. Поэтому практически все что я зарабатываю я трачу на реабилитации и врачей для моей Надежды.

Позже, уже после операции, когда боль немного отступила, а сознание прояснилось, и я смогла связно говорить, я сквозь слёзы, которые текли сами по себе, сказала врачу, что хочу написать заявление на ту, которая меня толкнула, на ту женщину, которая стала причиной этого кошмара. Я хотела справедливости, хотела, чтобы она ответила за то, что сделала, за боль, которую причинила мне и, главное, моему ребёнку. Я жаждала возмездия.

Но этого не потребовалось. Мои слова оборвал стук в дверь. И вопреки всем правилам, вопреки строгим больничным регламентам, которые запрещают посторонним вход в послеоперационные палаты, в мою палату в роддоме вошёл мужчина в костюме.

Высокий, внушительный, с серьёзным, почти непроницаемым лицом. Его присутствие было настолько неожиданным, настолько выбивающимся из общей картины, что я сразу почувствовала: это не просто случайный визитёр, а некая судьбоносная фигура, появившаяся из ниоткуда.

– Ольга Николаевна, – произнёс он, обращаясь ко мне по имени-отчеству с холодной вежливостью, и это сразу насторожило меня.

Мужчина взял стул, стоявший у соседней койки, и безмолвно, с какой-то отстранённой деловитостью, присел рядом с моей кроватью, полностью игнорируя удивлённый взгляд моей соседки по палате, которая словно застыла, сгорая от любопытства. Её взгляд был полон вопросов, но она молчала, видимо, до конца не понимая, как реагировать на происходящее, и кто этот человек, с такой лёгкостью нарушающий больничные правила.

В этот момент, словно по сигналу, к её соседке тут же подлетел врач, который минуту назад казался таким занятым и недоступным.

– Вам и ребёнку пора на процедуры, – сказал он нарочито бодрым, почти фальшивым голосом, и, не давая ей опомниться, поспешно увёл их из палаты, будто действуя с ним заодно, словно он был частью этого спектакля, разыгранного специально для меня. Мы остались одни. В воздухе повисла напряжённая тишина, тяжёлая и давящая.

Мужчина посмотрел на меня. Его взгляд был проницательным, равнодушным, словно он сканировал меня насквозь. Он сначала вёл себя как следователь, его вопросы звучали сухо и отрывисто, без лишних эмоций.

– Что с вами произошло? — спросил он, не повышая голоса. – Вы помните нападавшую?

Я с трудом сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Рассказала всё, что могла вспомнить, сквозь накатывающие приступы слабости. Он слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая головой. Когда я закончила, он немного помолчал, словно переваривая информацию.

– И что вы планируете делать дальше? – будто между прочим уточнил он.

– Я… я посажу её! – прошептала я, чувствуя, как внутри разгорается огонь отчаяния и жажды справедливости, единственного, что могло бы хоть как-то заглушить эту боль. – Она должна ответить за это. За то, что сделала с моей дочерью.

Услышав мой ответ, мужчина поджал губы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение или усталость, словно он выслушивал очередную наивную глупость. Он достал из внутреннего кармана дорогого пиджака объёмный конверт из плотной бумаги, который казался подозрительно тяжёлым, и демонстративно положил его на тумбочку рядом с моей кроватью, словно это был некий символ, материальное воплощение цинизма.