Бывший муж. Ты еще вернешься!

2

— Прошу прощения… А о ком речь? — спрашиваю у нее в непонимании.

— О вашем супруге, разумеется!

Я стою у двери, придерживаясь за неё. Сердце колотится так, что кажется, его стук разбудит соседей.

Кто она такая? Почему она вообще здесь? — мысли мечутся, как испуганные птицы.

— Он сейчас не дома… — мой голос дрожит, будто я оправдываюсь перед незваной гостьей.

Она, эта женщина в пальто, даже не смотрит на меня. Проходит мимо, будто мы старые подруги, а я просто забыла поставить чайник. Её каблуки клацают по паркету, уверенно, как метроном.

— Да мне он и не нужен, солнышко, — бросает она, не оборачиваясь. — Мне нужна ты. Поговорить по душам. Как женщина с женщиной. Не бойся, я не кусаюсь. — Она оборачивается и подмигивает. — Хотя могу, если припрёт.

Я теряюсь.

Солнышко? Это слово звучит как насмешка, но в её тоне нет злобы, только какая-то пугающая фамильярность.

Незнакомка осматривает прихожую, будто оценивает. Нюхает воздух, и её губы растягиваются в улыбке.

— Ммм… пироги? С картошкой, да? — Она кивает, как будто я прошла какой-то тест. — Вот это я понимаю, жена. А моя дочка, Лианочка, даже яичницу пожарить не может, чтоб квартиру не спалить. Эх, ей бы твои таланты… Только, боюсь, поздно. Павлушка уже и так на нее запал.

Павлушка? Это имя, уменьшительное, ласковое, режет слух. Мой Паша — Павлушка?

Я медленно закрываю дверь, и звук защёлки отдаётся в груди, как выстрел.

Что происходит? Сердце глухо стучит о рёбра. Я не знаю, что сказать, но молчать тоже не могу.

— Простите… вы кто? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

Она уже на кухне, устраивается на стуле, как хозяйка. Медленно, с какой-то театральной грацией, снимает перчатки, будто играет в старом фильме.

— Я? Белла Давидовна, — отвечает она, глядя мне прямо в глаза. — Мать той самой девочки, которая, прости господи, спит с твоим мужем.

Кажется, я перестаю дышать. Спит с моим мужем?..

Пытаюсь осмыслить услышанное, но мозг отказывается принимать новую реальность. Это же шутка? Розыгрыш? Но её холодный, как сталь, взгляд не оставляет места для сомнений.

— Моя Лианочка, — продолжает она, будто рассказывает о погоде, — стажировалась в его офисе. Блондиночка, губки бантиком, мозгов — кот наплакал, но ножки длинные, грудь — ого-го. Ты уж извини за прямоту, но лучше правда, чем сплетни, верно?

Я хватаюсь за спинку стула, чтобы не рухнуть. Ноги ватные, а в голове — пустота. Паша? С какой-то… стажёркой?

Я пытаюсь вспомнить, говорил ли он когда-то о ней. Может, упоминал в разговоре? Но всё, что всплывает, — это его усталый взгляд по вечерам и короткие «всё нормально».

— Погодите… — шепчу я растерянно. — Вы хотите сказать…

— Что твой Павлушка спит с моей доченькой? — Она кивает, как будто это очевидно. — Именно.

Белла наклоняется ближе, и её глаза, прищуренные, будто сканируют меня. Я чувствую себя голой, разобранной на части.

— Хотя, знаешь, я не удивлена, — говорит она, откидываясь на стуле. — Мужик в расцвете, бизнес свой, деньги шевелятся. А дома… Жена в фартуке, с пирогами. Без обид, но… он же нашёл в ней что-то, чего ему тут не хватает, да?

Я не могу ответить. Внутри всё рвётся. Не фигурально, а по-настоящему, как будто кто-то раздирает меня изнутри. Я хочу кричать, выгнать её, захлопнуть дверь и притвориться, что этого разговора не было.

Но я стою, вцепившись в стул, и слушаю. Почему?

Потому что я боюсь, что она права.

— Почему вы мне это говорите? — выдавливаю холодно.

Я смотрю на неё, как на стихийное бедствие, которое уже разрушило мой дом и брак.

Белла качает головой, и в её глазах мелькает что-то похожее на жалость.

— Потому что ты не пустое место, золотце, — говорит она, и это «золотце» звучит как пощёчина. — Ты жена. Мать. Хозяйка. Берегиня, как вы в деревнях своих любите говорить. И мне, как женщине, тебя жалко. Правда. Ходишь тут, пироги печешь, банки закручиваешь, как будто на дворе Перестройка. Не удивляйся, откуда я узнала про закрутки. Твой балкон с улицы прекрасно видно. А он, твой Павлушка, пользуется твоей бесхребетностью. А из моей дуры любовницу себе сделал.

Духовка пищит, и запах подгоревшего теста заполняет кухню. Я должна выключить её, но не могу пошевелиться. Пироги… такие глупые пироги. Это всё, что у меня есть? Пироги, борщи, чистые рубашки? Я смотрю на свои руки, натруженные, с потрескавшейся кожей, и впервые за годы вижу их не как свои, а как… её. Жены, которая «запустила себя».

Белла кладёт руку на мою, но я отдергиваю свою. Мы не подруги. Мы даже не должны быть в одной комнате. Но она продолжает напрочь игнорируя мое подавленное состояние.

— И ты подумай, — произносит она проникновенно. — Он же не просто так моей Лианочке на уши подсел. Говорил, что дома всё плохо. Что ты «не такая, как раньше». Что «тело не возбуждает». Что дома, — она делает театральную паузу, — тоска, баночки, соленья. Что он «живёт ради сына» и «не хочет тебя ранить». Страдалец нашёлся. Любовь, говорит, с первого взгляда, у него к моей доченьки! Ага! А сам взгляд выше ее груди и не поднимал!

Я вскакиваю, чуть не опрокидывая стул. Меня мутит, до тошноты. Я держусь за край стола, чтобы не упасть.

Это неправда. Паша не мог такого говорить.

Но в голове всплывают мелочи: его отстранённость, поздние звонки, равнодушный тон, когда я спрашиваю, как дела. А если мог?..

— Вы что, нарочно? — шиплю я, и мой голос наконец-то звучит злее. — Пришли, чтобы мне больно было? Вам полегчало?

Она поднимает брови, будто я сказала что-то неожиданное.

— Мне? — говорит она, и в её голосе появляется горечь. — Мне, это не менее больно, потому что моя дочь — идиотка. Я мать. Я её растила, одевала, репетиторов нанимала. А она теперь плачет, потому что влюбилась в женатого мужика с его машиной и «сексуальным голосом». Роман века, видите ли. Я что, молчать должна? Пусть он дальше вами обеими пользуется? Не жирно будет?