Бывший муж. Ты еще вернешься!

4

Входная дверь захлопнулась за Беллой Давидовной, и её стук эхом разнёсся по дому, оставив за собой оглушительную тишину. В этой тишине, словно заново обретая слух, я услышала шипение в духовке. Пироги. Мои любимые пироги с картошкой и грибами, которые я пекла для него, для нашего сына, для иллюзии тепла и уюта, медленно превращались в горелые угли.

Паша срывает галстук, словно удавку, и швыряет его на диван. Его взгляд скользит по мне, и я вижу, как он морщится, будто я не его жена, а досадная, неловкая помеха в его идеально выстроенном мире.

— Чего стоишь? — бросает он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, открывая взгляду крепкую шею. — Ужин где? Или ты весь вечер с этой психопаткой трепалась, вместо того чтобы делом заниматься?

Я чувствую, как внутри меня что-то щёлкает, ломаясь с сухим, почти неслышным звуком. Ужин? После всего, что я только что услышала? После того, как эта женщина, совершенно чужая, вывалила мне правду о его измене, о его циничном «досуге», о возможной беременности его девятнадцатилетней любовницы? Мои руки дрожат от ярости, которая растёт, как лесной пожар, опаляя все остатки прежней меня.

— Ужин? — повторяю я, и мой голос звучит так тихо, что он даже не сразу понимает, насколько я зла. В этом тихом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты серьёзно, Паша? После того, как какая-то женщина рассказала мне про твою любовницу… ты спрашиваешь у меня про ужин?

Муж закатывает глаза, демонстрируя весь спектр своего презрения, будто я устраиваю сцену из ничего, из какой-то глупой женской блажи. Он шагает к холодильнику, выхватывает ледяную бутылку воды и делает большой глоток, не отрывая от меня равнодушного взгляда.

— Да какая, к чёрту, любовница? — рычит он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Эта тётка ненормальная! Несёт бред про свою дуру-дочь, а ты повелась, как школьница, честное слово! Я не собираюсь оправдываться за её фантазии.

"Бред", "фантазии", "ненормальная тетка". Каждое слово, как раскаленный гвоздь, вбивается в моё истерзанное сердце. Разум отказывается верить, что человек, с которым я прожила столько лет, способен на такую наглую ложь. Но его глаза, холодные и отстранённые, не оставляют места для сомнений.

Я разворачиваюсь, иду на кухню, чувствуя, как ноги едва держат меня. Ярость придаёт сил. Выхватываю из духовки противень. Запах горелого теста ударяет в ноздри, едкий, удушающий, но я уже ничего не чувствую, кроме обжигающей ненависти.

Подхожу к столу, где он привык царствовать, где каждый вечер ждал «домашней» еды, и со всей силы швыряю перед ним пирог. Тот приземляется с глухим, влажным шлепком, крошась и рассыпая обугленные куски картошки и грибов.

— Вот твой ужин! — выдыхаю я, и голос мой дрожит от сдерживаемого крика. — Ешь! Всё как заслужил.

Паша смотрит на изуродованный пирог, потом медленно переводит взгляд на меня. В его глазах смесь отвращения, раздражения и той самой привычной снисходительности, от которой меня всегда коробило.

Он прищуривается, как будто пытается рассмотреть во мне что-то чужеродное, отвратительное.

— Сколько драмы… — произносит он, растягивая слова, будто смакуя каждую букву, каждый намёк на мою ничтожность. — Ты бы хоть попыталась за собой следить. Не превращаться в кухонный комбайн на ногах, тогда, может, всё было бы иначе.

Моё сердце сжимается. Кухонный комбайн? Это всё, что он видит? Вся моя любовь, вся моя забота, каждый час, проведённый на кухне ради его комфорта — сведены к бездушной машине? И главное — "тогда, может, всё было бы иначе". Значит, это я виновата? Мой вес?

— А ты бы хоть попытался не быть стереотипной скотиной из анекдота! — отвечаю я, и слова вырываются сами собой, неконтролируемым потоком. Я чувствую, как мои щёки горят, а в висках пульсирует кровь.

— Ну, началось… — Павел зло усмехается, отбрасывая в сторону горелый пирог. — Пошёл спектакль. Обиделась. Как ребёнок. Вместо того чтобы поговорить спокойно, как взрослые люди. А между тем, ты сама во всём виновата. Сама в это превратилась! Ты всё время на кухне, с этой своей дачей, как бабка, с луком в руках и с капустой в голове! Где женщина, которую я в жены взял?! Где она?!

Я дышу резко, хрипло, как загнанный зверь. Мои лёгкие горят от недостатка воздуха. Он смеет это говорить? Он?!

— Ты её убил! — выкрикиваю я, и голос срывается на надрывный хрип. — Каждый день это делал. Год за годом. Своим пренебрежением. Своим равнодушием. Своей брезгливостью. И теперь, когда ты сам всё разрушил, ты ещё и смеешь говорить, что это я в чем-то виновата?!

Его лицо искажается, злость перетекает в открытое негодование. Он делает шаг ко мне, угрожающе, но я стою на месте, не отступая ни на сантиметр.

— Что, правда глаза режет? — продолжаю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я сжимаю челюсти так сильно, что скулы сводит судорогой. Я не позволю им пролиться. Не при нём. — Ты мне жизнь испоганил! И ты думаешь, что я после этого буду с тобой жить?! Нет, "Павлушка". Я не буду терпеть это. Ни твои измены, ни твои оскорбления, ни твою ложь. Я заслуживаю большего. И Саша заслуживает лучшего отца, чем ты.

Муж смотрит на меня, и на секунду кажется, что он растерян. Впервые за весь вечер в его глазах мелькает что-то похожее на неуверенность. Он не ожидал такой реакции.

Он привык, что я вечно всё замалчиваю, что проглатываю обиды и иду на компромиссы ради мира в семье. Эта мысль бьёт больнее, чем любое его слово. Я всегда уступала, всегда старалась сохранить мир.

Но потом его лицо снова кривится в знакомой, отвратительной усмешке.

— Не будешь жить? — говорит он, скрещивая руки на груди. В его голосе сквозит неприкрытое торжество. — Да пожалуйста, Марин. Катись колобком, если такая дура. Могла бы потерпеть, как все нормальные жёны. Думаешь, будешь кому-то нужна? Иди, попробуй, посмотрим, как далеко уйдёшь. Королева фермы, твою мать.

"Катись колобком". Последняя фраза. Последняя капля. Вся боль, вся обида, вся горечь пятнадцати лет несбывшихся надежд, моих усилий и его пренебрежения, сливаются в один неконтролируемый порыв.