Бывший муж. Ты еще вернешься!

5

Я не помню, как добираюсь до спальни. Ноги двигаются сами, будто несут меня прочь от этого кошмара. Пощёчина до сих пор жжёт ладонь фантомной болью, а на лице Паши для меня навсегда запечатлелось выражение шока и ярости. Но мне всё равно. Моя ярость пылает ярче, сжигая дотла последние остатки страха и сомнений.

Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и даю волю слезам. Это не просто слёзы обиды, нет. Это водопад разочарования, обжигающей боли, злости на него и, что самое страшное, на саму себя. Горький, едкий привкус самобичевания оседает на языке.

“Как я до этого докатилась?” — эта мысль кружится в голове, как заезженная пластинка, повторяя один и тот же вопрос, на который нет ответа.

Я вспоминаю, как готовила ему завтраки, когда он ещё ел их с аппетитом, как ждала его с работы, предвкушая вечер, как радовалась каждому его скупому «спасибо». И как постепенно эти слова благодарности сначала становилось дежурными, потом и вовсе исчезли, сменяясь равнодушием, а затем и брезгливостью в его взгляде.

“Я сама позволила этому случиться?”

Эта мысль душит. Все эти годы я стараюсь быть идеальной женой, примерной матерью, образцовой хозяйкой. Гладила его рубашки до хруста, пекла пироги, стараясь угодить, молчала, когда он задерживался на работе, ссылаясь на «срочные дела».

Я была мастером по замалчиванию и игнорированию тревожных звоночков. Я просто боялась его потерять, боялась разрушить эту видимость благополучия, словно она — стеклянный шар, который рассыплется от одного неосторожного движения. И вот результат. Шар разбился. А я остаюсь стоять среди осколков.

Сколько лет я так живу? Сколько раз проглатывала его колкие замечания, которые, как мелкие занозы, впивались под кожу?

Сколько раз мирилась с его равнодушием, с его полным отсутствием в моей жизни, оправдывая всё на свете усталостью, стрессом на работе, тяжёлым бизнесом, пресловутым «мужским характером», который, по всей видимости, включает в себя хроническую апатию к собственной жене?

Закатывала эти чертовы банки с соленьями, мечтая о зимних вечерах, когда мы будем сидеть вместе, вспоминая тёплое лето, наши поездки на дачу. А он?

Он терпел свой «кухонный комбайн на ногах», пока втихаря строил новую, яркую, захватывающую жизнь с девятнадцатилетней девчонкой.

Какая ирония: пока я превращаю себя в «бабку», он упивается «молодостью и свежестью» на стороне. Ну что ж, пора перестать быть ходячей рекламой фермерского хозяйства.

Слёзы постепенно иссякают, оставляя после себя опустошение и удивительно холодную, острую ясность. Я поднимаю голову. В зеркале напротив отражается женщина с опухшими от слез глазами, растрёпанными волосами и красными пятнами на щеках.

Но сейчас я вижу женщину, которая наконец-то проснулась от долгого, дурного сна. Которая устала терпеть. Которая больше не хочет быть рядом с мужчиной, который её не ценит.

Мой взгляд скользит по комнате и цепляется за походную сумку, стоящую в углу. Его спортивная сумка, которую он берёт в свои "командировки".

Собрать свои вещи? Уйти?

Это первый, инстинктивный порыв, навязанный годами патриархального воспитания и женских романов.

Но куда? К кому?

У меня нет никого, кроме Сашки, а он сейчас в кадетском корпусе. И главное – почему я? Почему я должна уходить из своего дома, из дома, который я создавала, наполняла жизнью, в который вложила столько души, сил и бессонных ночей? Это абсурд!

В голове внезапно, словно набат, звучит голос Беллы Давидовны: «Может, впервые в жизни начнёшь жить для себя».

И вдруг меня озаряет. Это не просто мысль – это прозрение. Я никуда не пойду. Это мой дом. Мой!

Каждая штора повешена моими руками, каждый цветок на подоконнике посажен мною. Павел здесь чужой, не я. Это он должен уходить. Он, со своими изменами, своей наглой ложью, и этой «девочкой для досуга» с возможным ребёнком. Пусть катится сам. Колобком.

Резким, почти нервным движением я вскакиваю с кровати. Больше никаких слёз. Только холодная, ледяная решимость пульсирует в венах. Я подхожу к шкафу. Открываю дверцы, и в нос ударяет знакомый, до омерзения родной запах его парфюма, смешанный с запахом выглаженного белья.

Передо мной рубашки, аккуратно висящие на плечиках, словно солдатики на параде, его деловые костюмы, которые он носил на встречи с "партнёрами" (или с Лианочкой?). Мои руки дрожат, но на этот раз не от ярости, а от странного, почти пугающего превкушения. Предвкушения перемен. Свободы.

Я начинаю собирать его вещи. Сначала небрежно, просто сгребая в кучу, словно мусор, который нужно вымести из дома. Потом уже методично, аккуратно складывая, чтобы ничто не помялось. Ему они ещё пригодятся. В новой жизни. Без меня.

Вдруг это становится очевидным, до смешного абсурдным. Пусть будет с иголочки перед “тещей”. Насладится напоследок. А потом пусть эта его Лианочка гладит ему рубашки. Ха!

В этот момент, прямо из кухни, раздаётся громкий, отвратительный звон разбитого стекла. Я вздрагиваю так сильно, что чуть не роняю его дорогущий кашемировый джемпер.

Что он там делает?

Сердце колотится сильнее, отдаваясь гулким стуком в ушах. Бросаю недособранный чемодан и выскакиваю из спальни.

То, что я вижу, заставляет меня остановиться на пороге кухни, словно вкопанную. Ноги приросли к полу. Паша стоит посреди форменного погрома, окруженный блестящими осколками стекла и липкими, тёмными лужами.

Картина настолько абсурдна, что кажется сюрреалистичной. В одной руке он держит почти опустошённую бутылку коньяка — ту самую, что осталась еще с Нового года, которую он берёг для «особого случая». Видимо, настал.

Из холодильника вытащены и разбросаны по столу маринованные огурцы, которые он демонстративно, с чавканьем грызёт, запивая элитным алкоголем. С его подбородка капает рассол, стекая по небритой щеке. Ну просто олицетворение мужского горя, не иначе.

Рядом с ним, на полу, лежит разбитая банка. Малиновое варенье. Моё любимое, которое я с такой любовью варила прошлым летом, собирая ягоды на нашей даче. Его ярко-красные брызги, словно кровь, растеклись по белой плитке, образуя причудливые узоры.