Бывший муж. Ты еще вернешься!

6

— Наш брак поминаешь?! — усмехаюсь, глядя на этот абсурдный натюрморт. — А я думала, ты просто алкоголик-вандал. Хотя одно другому не мешает, да? Какая ирония! Ты, который мне оды пел про то, как я себя запустила, теперь сам сидишь в луже. В прямом смысле! В луже моего малинового варенья, между прочим, которое я варила, чтобы тебе было сладко зимой!

Паша морщится, словно мои слова кислее, чем квашеная капуста, которую он демонстративно жует. В его пьяных глазах мелькает что-то похожее на раскаяние, но тут же сменяется привычной агрессией, словно он не может признать свою вину даже под воздействием алкоголя.

— Что ты несёшь? — рычит он, бросая огрызок огурца обратно на стол. Тот отскакивает от поверхности, едва не попадая в банку с капустой, чудом уцелевшую от его дебоша. — Это ты меня довела!

Его обвинение, такое несправедливое и наглое, действует как катализатор. Мой голос повышается на октаву, буквально дрожит от праведного гнева.

— Я?! То есть я виновата, что ты спал с девятнадцатилетней девчонкой, пока я тут двадцать четыре на семь работала и на себе весь дом тащила?! А что ты делал последние месяцы, а то и годы?! Приходил домой, как посторонний, утыкался в свой грёбаный телефон, потом сопел, отвернувшись к стенке, а я лежала рядом, чувствуя себя абсолютно ненужной! У нас интимной близости месяцами не было, Паша! Месяцами! У меня гормональные проблемы начались, из-за этого вес пополз и настроение на нуле! Я искала в себе причину, ходила по врачам, чтобы понять, что со мной не так! А ты просто спал с другой!

Муж резко выпрямляется, его пьяный взгляд становится почти трезвым от обиды. В нём вспыхивает та самая, до боли знакомая, мужская уязвлённость, когда его ловят на горячем, но он тут же переходит в контратаку.

— Это было твоё предательство! — выпаливает он зло. — Где та Марина, которая могла смеяться над собой, которая ходила в платьях, а не в растянутых спортивках?! Красивая, сексуальная. Где та девчонка, которую я любил? Понимаешь?! Любил! Где она? А? Верни мне ее! Не-е-ет. Ты превратила себя в бабу! В клушу! А ту Марину — убила!

Его взгляд скользит по моей фигуре, задерживается на домашней футболке, которую я ношу, и на мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает отвращение.

— И с гормонами лечатся, Марин, — цедит он сквозь зубы, как будто выдаёт мне рецепт. — А ты что сделала? Закатала ещё десяток банок огурцов и приняла себя такой, какая есть? В смысле, забила на себя! Ты сама себя предала, а теперь удивляешься, что я нашёл другую. Неудивительно, что мужчины ищут где-то свежести, когда дома одни сковородки и борщи.

Его слова — это удар под дых. Они бьют по самому больному, по моей неуверенности, по моим комплексам, которые он сам же и взрастил годами пренебрежения. Но в то же время в них столько яда, столько несправедливости, что я задыхаюсь от возмущения. Мой мозг кричит: это он довёл меня до такого!

Я делаю шаг вперёд, наступая прямо на осколки разбитой банки. Острая боль пронзает ступню, но сейчас она кажется далёкой, незначительной. Это лишь мелкая царапина по сравнению с кровоточащей раной в душе.

— Скажи мне честно, — мой голос звучит глухо, будто я говорю не мужу, а в пространство между нами, в эту пропасть, что разверзлась между когда-то близкими людьми. — Ты её любишь?

Павел не отвечает сразу. Он смотрит куда-то в сторону, мимо меня, в невидимую точку за моим плечом. Будто там, в пустоте, затаились ответы, или, может быть, там висит доска с подсказками для обманутых мужей. Его молчание длится невыносимо долго, заполняя кухню, каким-то липким, предгрозовым напряжением. Я жду. Каждая секунда тянется вечностью.

— Я не знаю, — наконец выдыхает он, и в этом звуке столько усталости, столько какой-то пьяной, жалобной беспомощности, что на секунду я почти верю ему. — Я просто… отдыхаю с ней. С тобой же, в последнее время, вечно всё сложно и душно.

"Отдыхаю." Слово, которое очень ранит. Сложно и душно?

— Сложно — это вырастить сына? — мой голос звенит от возмущения. — Заботиться о тебе, когда ты болел, таскаясь по аптекам и поликлиникам? Бегать между кухней, домом и чёртовым ноутбуком, чтобы заработать?!

Он бросает на меня раздражённый взгляд, будто я докучаю ему ненужными вопросами.

— Я не просил об этом, — цедит он сквозь зубы, как будто я навязала ему свою заботу, свою любовь, свою жизнь.

— Нет. Ты не просил, — соглашаюсь я, и мой сарказм обжигает язык. — Ты просто принимал как должное. Ел, спал, жил — как в пятизвездочном отеле, где не надо благодарить и платить за сервис. А теперь ещё захотел «отдохнуть»?! Понимаю, ведь в отеле не спрашивают, почему ты с другой спишь.

Внезапно Паша срывается, словно это он главная жертва в этой драме.

— Да потому что это и есть отдых! — почти кричит муж, размахивая коньячной бутылкой, и я инстинктивно отступаю. — С ней я не обязан изображать идеального мужа, понимаешь?! Я просто мужик! Она не требует, не контролирует! Она не ноет, что у неё спина болит после прополки грядок! Я могу просто быть собой, понимаешь?! Просто быть собой!

"Просто быть собой". Как же это звучит фальшиво.

— А со мной ты не мог быть собой? — я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть отблеск прежнего Павла. — Со мной ты играл роль? Все эти годы? Зачем тогда вообще женился? Зачем давал клятвы, зачем говорил о любви, о семье?! Было бы честнее сразу сказать, что тебе нужна домработница с бонусом в виде постели, когда тебе это удобно!

Он пожимает плечами, вдруг как-то сдуваясь, будто из него выходит вся напускная бравада. В его взгляде мелькает что-то растерянное, мимолётная уязвимость, такая не свойственная ему, на миг сбивает меня с толку. Я почти вижу в нём того Пашу, которого любила. Почти.

— Я тебя очень любил, Марин. Очень, правда, — произносит искренне Паша и от его тона мне становится ещё больнее. — Но ты… ты сама перестала быть женщиной. Ты ушла в эту свою домашнюю возню, в банки, пироги, соленья. Ты будто растворилась в этом быту, в этих бесконечных тряпках и кастрюлях. Я пытался до тебя достучаться, но ты не слышала. Ты стала чужой.