Бывший муж. Ты еще вернешься!

8

Из-за поворота наконец появляется источник писклявого голоса, который только что пронзил тишину супермаркета. Лианочка катит перед собой коляску, из которой доносится жалобный, нарастающий писк, предвещающий скорый младенческий "концерт".

Мои брови невольно ползут вверх. Если верить восторженным рассказам Беллы Давидовны о сексуальности, стройности и «неземной красоте» её дочери, то сейчас девушка выглядит… эм… иначе. От той юной, порхающей грации, о которой так упоенно рассказывала ее мать, не осталось и следа.

Она заметно поправилась после родов, и спортивный костюм, который, по всей видимости, должен был подчёркивать её фигуру, вместо этого лишь безжалостно обтягивает, выставляя напоказ каждый лишний сантиметр.

Волосы собраны в небрежный хвост, словно она только что выскочила из постели, лицо почти без макияжа, и вид у неё растерянный и слегка… глуповатый. И вот тут, пожалуй, Белла Давидовна хоть в чём-то не обманула. Незлобивая, но очень недалёкая. Это чувствуется сразу.

Паша нервно дёргается, услышав её голос, словно от укуса овода. Он явно не в восторге от публичного объявления о состоянии младенческих штанишек.

— Ну иди в комнату матери и ребёнка и поменяй ему памперс, — огрызается он, и в его голосе слышится неприкрытое раздражение, то самое, что я когда-то так хорошо знала. Оно было адресовано мне, когда я смела отвлечь его от футбола или новостей. — Мне об этом зачем сообщать?! Тебе сколько лет, чтобы я тебя носом тыкал?!

Лианочка хлопает огромными, вероятно, нарощенными ресницами, и в её больших глазах плещется искренняя, ничем не омрачённая непонятливость. Она, кажется, только сейчас замечает меня, стоящую рядом с корзиной для покупок.

— Пашенька, я же не знала, что ты не один, — щебечет она, её взгляд скользит по мне, по моему новому платью, по причёске. В нём мелькает мимолётная, почти детская зависть, но тут же исчезает, сменяясь чем-то вроде любопытства. — Это твоя коллега?

Я стою в ступоре. Неужели она даже не поинтересовалась, как выглядит женщина, с чьим мужем она спала? Не погуглила, не поискала фото? Или настолько уверена в своей неотразимости и его слепоте, что ей это просто не пришло в голову? Эта мысль проносится в моей голове, вызывая одновременно горькую усмешку и щемящее чувство унижения.

Он так сильно обесценил меня, что даже его любовница не посчитала нужным узнать, с кем ей предстоит "конкурировать".

Павел прокашливается, явно не зная, как реагировать на этот цирк. Его лицо на секунду становится пунцовым, а обычно такое надменное выражение сменяется смесью стыда и неловкости. Он явно избегает моего взгляда, словно я — фантом из прошлого, который появился, чтобы напомнить ему о его грехах.

— Это… моя бывшая жена, — выдавливает он, и каждое слово даётся ему с трудом.

Лианочка округляет свои глаза, и на её милом, но таком пустом лице отражается искреннее удивление. С детской, обезоруживающей непосредственностью она произносит:

— Ой, как неловко получилось! Простите, пожалуйста!

В её голосе нет ни капли злобы, ни тени ревности, только искреннее, немного недалёкое удивление. Она действительно кажется доброй дурой, которая просто не утруждает себя лишними мыслями или анализом ситуации.

Ей невдомёк, какой взрывной заряд несут эти два слова: "бывшая жена". Для неё это, наверное, просто ещё один статус, как "соседка" или "коллега". И эта её наивность, помноженная на ситуацию, делает всю сцену до абсурда комичной.

В этот самый неловкий момент, словно по команде, из коляски начинает раздаваться громкий, пронзительный плач. Не просто писк, а полноценный, требовательный младенческий вопль, который эхом разносится по тихому отделу супермаркета, привлекая внимание редких покупателей.

Лианочка мгновенно забывает о своём «неловком» открытии. Она начинает суетиться, пытаясь успокоить орущего Леона, раскачивая коляску и заглядывая внутрь.

— Леон, зайчик, не плачь, — лепечет Лианочка беспомощно, её голос становится выше от паники. Она бросает растерянный, почти молящий взгляд на Павла, словно прося помощи или совета, как будто он – опытный отец, а не человек, который минуту назад флиртовал с бывшей женой.

Паша вздыхает. Тяжело, устало, почти театрально, прикрывая глаза, как будто этот плач — самое большое испытание в его жизни, а не логичное следствие его нового «отдыха».

Он выглядит так, словно ещё пару минут назад он был крутым и свободолюбивым мачо, а теперь превратился в измученного, ноющего папашу, который не знает, как утихомирить орущего младенца. Картина маслом: вот она, вся его "свежесть" и "беззаботность".

Я чувствую, как жар приливает к моим щекам, и это не румянец от комплимента Павла, а стыд и невыносимая неловкость, смешанная с какой-то горькой болью и странным, отстранённым торжеством.

Мне становится невыносимо находиться здесь, быть свидетелем этой жалкой, абсурдной сцены. Я быстро хватаю пакет с кормом для кошки и стремительно, почти бегом направляюсь к кассе, не желая больше слышать их разговоры, ни этот плач, ни его вздохи, ни её наивные восклицания.

Я почти бегу к выходу, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Мне нужно выбраться отсюда. Быстрее. Но даже за спиной я ощущаю его взгляд.

Тяжёлый, почти осязаемый. Взгляд бывшего мужа. И, кажется, взгляд его новой пассии тоже, хоть и менее осмысленный, скорее просто любопытный. Они, наверное, стоят там, как два памятника абсурда, рядом с орущим младенцем.

В душе у меня бушует настоящий ураган из странных, противоречивых эмоций. От его явно заинтересованного взгляда — того самого, который, кажется, впервые за много лет увидел во мне не «клушу», а женщину. Это взгляд, полный удивления, сожаления и какого-то… почти восхищения.

И от представшей передо мной картины его новой, "счастливой" жизни: растрёпанная, заметно поправившаяся Лианочка, в наглухо обтягивающем спортивном костюме, который ей явно мал, орущий Леон, из-за которого она выглядит беспомощной, и сам Паша, окружённый всем этим «отдыхом», таким далёким от того, о котором он мечтал.