Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

7

Мои каблуки отстукивают по серому керамограниту резкий, одинокий ритм. Звук гулко разносится под высокими потолками, отражается от голых белых стен и возвращается ко мне многократным эхом.

Помещение просторное, пустое, залитое ярким, почти белым мартовским солнцем. Оно льется сквозь панорамные окна, за которыми клочками лежит грязный снег.

Воздух холодный, пахнет пылью и строительной грунтовкой.

И посреди этого света, у окна, спиной ко мне, неподвижно стоит он. Силуэт, знакомый до каждой клеточки.

Арсений. Руки глубоко в карманах брюк, взгляд устремлен куда-то вдаль, за пределы нового спального района.

Он пьет он щурится на солнце, будто заряжается силой для своей новой, блестящей жизни.

Я делаю последний рывок, почти бесшумно разворачиваюсь на носках и останавливаюсь, заложив руки за спину. Меж нами — три метра холодного пустого пространства.

— Как тебе помещение? — Голос мой звучит на удивление ровно, вежливо и… родственно. Будто мы не бывшие муж и жена, а просто двоюродные брат с сестрой, случайно встретившиеся на просмотре недвижимости.

Он медленно оборачивается. Солнце золотит его высокие скулы, ложится в легкие морщинки у глаз. Он не улыбается. Внимательно смотрит на меня, потом скользит взглядом по голым стенам, по потолку.

— Ну, — медленно, обдуманно начинает он и опускается на широкий низкий подоконник.

Смотрит на меня снизу вверх. Взгляд его тяжелый, испытующий.

— Смотря для чего ты хочешь приобрести это помещение?

— Пока арендовать, — поправляю я и торопливо, почти бегущими шагами, подхожу к нему. Сердце колотится где-то в горле. — Есть у меня один план. — Силюсь изобразить легкую, деловую улыбку. — Бизнес-план.

Он молчит, ждет. Его молчание — как давление. Оно заставляет меня говорить дальше, выкладывать все, что я так долго и тщательно придумывала по ночам, пытаясь заткнуть дыру в сердце планами на будущее.

— Не только ты хочешь начать жизнь с нуля, — говорю я и сажусь рядом с ним на холодный камень подоконника. Поправляю воротник блузки. Пальцы дрожат. — Я хочу открыть свой косметический магазинчик.

Смотрю перед собой на идеально белую, безжизненную стену. Арсений молчит, и это молчание — знак продолжать.

— Не просто магазинчик косметики, — выдавливаю я, приглаживая юбку на коленях. Ткань шерстяная, колючая. — Но еще… небольшую лабораторию. По созданию всяких кремушков, масочек, шампуней…

Перевожу взгляд на его строгий профиль. Он слушает, не двигаясь.

— Помнишь, я по юности любила смешивать всякую ерунду и намазывать все это на лицо?

От воспоминания о том далеком, теплом прошлом, о нас — молодых, влюбленных, в груди не сжимается острая боль.

Лишь тупая, знакомая тяжесть под сердцем. Как старый, неизлечимый недуг. Я просто привыкла к ней. Она стала частью меня.

— Помню, — тихо говорит Арсений и наконец поворачивает ко мне голову. Уголок его губ чуть вздрагивает — подобие улыбки. — Бизнес-план неплохой.

— Пока вы… пока вы с детьми будете в Англии, — говорю я удивительно спокойно, даже жизнерадостно, — я займусь личным брендом косметики. Буду ходить на обучение, найму персонал, запущу первую линейку уходовой косметики. Назову её как-нибудь романтично, — снова эта дурацкая, натянутая улыбка. — Зря я, что ли, с тебя стрясла столько денег при разводе?

— У тебя все получится, — заявляет он серьезно, уверенно. В его голосе нет ни капли сомнения. Он всегда верил в мои силы. Кроме веры в наш брак. — Ты большая молодец.

Я отвожу взгляд от него, снова упираюсь в белую стену. Пожимаю плечами, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам.

— Ну, я хотя бы постараюсь быть молодцом и умницей, — шепчу и складываю ладони на коленях.

Пальцы сами находят край юбки и начинают нервно теребить ткань.

Арсений замечает это движение. Замечает мое напряжение.

— Ну, ты же попросила сегодня о встрече не для того, чтобы я одобрил твой бизнес-план, — говорит он мягко.

— Нет, — выдыхаю я, опуская голову. — Не для этого.

Набираю полной грудью воздуха. Он пахнет холодом и пылью. С мрачной решительностью поднимаю на него взгляд. Скольжу по его лицу — высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Останавливаюсь на глазах. Темных, непроницаемых.

— Ты должен мне кое-что пообещать, — шепчу я.

Голос срывается.

— Что именно? — так же тихо спрашивает он.

— И ты должен это пообещать мне с глазу на глаз. Без лишних ушей. Без лишних вопросов. Пообещать лично мне, — Хмурюсь, стараясь придать своим словам максимальный вес. — Даже дать клятву.

Арсений тяжело вздыхает, отводит глаза на секунду.

— Ты меня начинаешь пугать, Поля. В чем дело?

— Я дам тебе разрешение вывести наших детей в Англию.

Произношу это четко, глядя ему прямо в глаза. В горле першит, слезы подступают комом, обжигают носоглотку.

— Я принимаю это. Мне принять это решение очень тяжело, и я буду… — закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается первая предательская слеза. Она горячая, соленая. — Я буду по ним очень скучать.

Открываю глаза. Пусть видит. Пусть видит эти слезы, эту тоску, эту слабость. Пусть видит, какую цену я плачу за свое «молодец» и «умница». Я не буду врать. Не буду притворяться сильной.

— Я отпущу детей, — медленно и четко проговариваю я, но в голосе проскальзывает хрипота. — Отпущу. Но ты пообещай мне, что когда… что если они захотят улететь обратно. В любой день. В любое время суток… ты вернешь их мне обратно?

Делаю паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.

— Как только они заикнутся о том, что хотят быть со мной, увидеть меня, обнять меня, ты… — голос снова дрожит, я сжимаю кулаки, — ты берешь Аришу и Павлика в охапку, тащишь в самолёт и возвращаешь их мне. Немедленно. Без разговоров. Без уговоров. Без оправданий.

По второй щеке стекает вторая слеза.

Арсений смотрит на меня. Молча. Потом его взгляд смягчается. Он находит мою руку на коленях, покрывает ее своей. Его пальцы — теплые, твердые, знакомые до боли. Он мягко сжимает ее, подается чуть ближе ко мне.