Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

9

Я нажимаю кнопку звонка, но делаю это тихо, почти неслышно, и сразу же отпускаю палец. Не хочу будить, если мама отдыхает.

Но уже через секунду слышу за дверью торопливые шаги. Щелчок замка, и дверь распахивается не просто открывается, а широко распахивается, будто меня здесь ждали.

— Настенька! Привет, моя милая, привет, моя хорошая! — мамино лицо озаряется такой яркой, сияющей улыбкой.

Она тянется ко мне, затягивает в прихожую, и я тону в её крепких, пахнущих домашним уютом и сладкими духами объятиях.

Её руки тут же принимаются хлопотать вокруг меня: ловко разматывают с моей шеи шёлковый шарф, помогают снять бежевое пальто, вешают его на вешалку.

— Ну как, прошла встреча с бывшей грымзой нашего Арсения? — спрашивает она, и её пальцы, тёплые и сухие, нежно обхватывают моё лицо, заставляя меня поднять на неё взгляд. Она заглядывает мне в глаза, выискивая ответ.

Я смеюсь. Я увствую себя сейчас превосходно.

А по отношению к Полине… Я чувствую лишь снисхождение. Ну не такая уж она и грымза, в конце концов. Просто… серая. Серая и несчастная. И это её выбор.

— Всё прошло замечательно, мам, — говорю я, наклоняясь, чтобы снять сапожки на аккуратном низком каблучке.

Я прохожу вглубь квартиры, на пороге кухни оборачиваюсь на маму. Она такая милая. И она так сильно, так искренне старается быть для меня хорошей мамой, поддержать меня во всём. Я пожимаю плечами, делаю шаг на кухню.

Кухня светлая, почти стерильная в своей белизне: белые глянцевые фасады шкафов, белая столешница, белая техника.

Всё выдержано в строгом классическом стиле, ни одной лишней детали, ни пылинки. На столе — ваза с идеальными восковыми орхидеями.

Я шагаю к большому холодильнику, открываю тяжёлую дверцу. Внутри царит идеальный порядок: аккуратные контейнеры, расставленные в ряд бутылки, свежие овощи в специальных ящиках.

— Мама, а что у тебя есть покушать? — выглядываю я из-за дверцы, строю немного виноватую, детскую гримасу.

— Садись, садись, моя хорошая! — мама хлопает себя по бедрам. — Сейчас я тебя, сейчас я тебя накормлю котлетками и твоей любимой пюрешечкой!

Я прохожу к кухонному столу, сажусь на жёсткий стул. Поправляю воротник своей кремовой водолазки, подпираю лицо кулачком и наблюдаю, как мама шустрит на кухне — она так грациозна в этих движениях, будто танцует.

Она достаёт из шкафа глубокую тарелку в мелкий синий цветочек, открывает эмалированную белую кастрюлю.

Ловко накладывает пушистое белое пюре, затем из другой кастрюльки — две румяные, аппетитные котлеты.

Ставит тарелку в микроволновку, запускает её. Гулкий рокот наполняет кухню на несколько секунд.

— Поля без скандала отпускает детей…

И только потом она резко разворачивается ко мне, подпирает бока руками. На её лице — лёгкая, снисходительная усмешка.

— Да не любит она детей, раз так просто их отпускает, — хмыкает она. — И Арсения не любила. Я очень боялась, что у вас будут с ней проблемы, но тётка, видимо, никого в своей жизни не любит. И поэтому от всех так легко отказывается.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё распирает от торжества и самодовольства.

Поля совершенно не видит во мне угрозы, но зря.

— Ну, раз она так просто от всего отказывается, — смеюсь я, и моя улыбка становится всё шире, — то я стану женой для Арсения. И мамой для его деток.

Мама тяжело вздыхает, подходит к столу и садится рядом со мной. Она протягивает через стол руку, прижимает свою тёплую, чуть шершавую ладонь к моей щеке. В её глазах — неподдельная печаль.

— Ну, раз своих ты не можешь родить, — тихо говорит она, и в её голосе звучит смирение, — то пусть чужие станут твоими.

Я прижимаюсь щекой к её ладони, чувствуя её тепло и всю материнскую грусть, что в ней заключена. И тогда я наклоняюсь чуть ближе и шепчу. Шепчу тихо, почти зловеще, но с непоколебимой уверенностью в своём праве.

— Я очень постараюсь стать для них роднее матери. Которая так легко и бездумно отпускает их далеко от себя. Это она зря… Но, видимо, мозгов у неё совсем нет. Променяла детей на магазинчик косметики.

Я откидываюсь на спинку стула, и моё лицо снова расплывается в высокомерной улыбке.

— Мать года, — произношу я с лёгким презрением, — я бы моих детей никуда бы не отпустила.