Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

10

Комната Ариши тонет в мягком, золотистом свете закатного солнца. Пылинки танцуют в лучах, ложатся на розовое покрывало, на разбросанные фломастеры и на белую спинку кровати, где сидит моя дочка.

Аришка раскладывает в ряд своих кукол и плюшевых игрушек — медвежонка в синей курточке, зайца с одним пришитым глазом, потрёпанную Барби в блестящем платье. Она озадаченно чешет свою пухлую щёчку и тяжело вздыхает.

— Я же вас всех не могу взять с собой, — её голосок тихий, разочарованный. Она жует губы, прижимает ладошки к лицу и смотрит на игрушечное семейство с настоящей тоской. — Что мне делать?

Я не могу сдержать улыбки — такой горькой и нежной одновременно.

Придвигаюсь к кровати, опускаюсь на колени на мягкий ковёр. Кладу руки на матрас, а потом и сама ложусь щекой на руки.

Сижу так и смотрю на дочу. Стараюсь запомнить каждую её черту, каждую ресничку, каждую светлую волосинку на её виске. Солнце освещает её, как маленького, озадаченного ангелочка.

Одета она в свою любимую розовую пижаму с единорогами, а волосы, ещё влажные после ванны, заплетены в две не очень ровные, но до боли милые косички с маленькими сиреневыми бантиками на кончиках.

— Мам, а ты что думаешь? — Арина переводит на меня свой широко распахнутый наивный взгляд. — Кого мне взять?

Я улыбаюсь, и губы мои подрагивают.

— Я не знаю, солнышко. По кому ты больше всего будешь скучать?

В дверь заглядывает Павлик. Он стоит несколько секунд, молча созерцая картину: разложенные игрушки, печальную сестру, меня у кровати. Потом с подростковым высокомерием фыркает.

— Ты уже взрослая для игрушек, Арина. Тащить этот хлам через тысячи километров.

Он делает вид, что разворачивается и уходит, но я-то знаю.

Знаю каждую его уловку. Он не просто так заглянул. Он хотел обозначить своё присутствие, и сейчас всем своим видом, всей своей показной небрежностью ждёт, чтобы его остановили. Потребовали, чтобы он остался здесь, с нами.

— Павлик, не уходи, — говорю я тихо, и голос мой звучит хрипло. — Пойди, посиди с нами.

Он закатывает глаза, издаёт громкий, театральный вздох, но всё же заходит в комнату. Шаркая ногами в толстых разноцветных носках, он подходит к кровати и под возмущённый вздох сестры плюхается на матрас.

Он скидывает ногой плюшевого зайца мне на колени, хватает медведя в синей курточке, вертит в своих уже таких больших, но всё ещё по-детски неуклюжих руках.

— Давай через считалочку выберешь, кого возьмёшь с собой, — предлагает он Арине, которая сердито оглядывается на него. — Эники, беники, ели вареники…

— Отстань, — фыркает Арина, поддаётся к нему, отнимает свои медвядя и возвращает его в аккуратный, безупречный ряд.

Я отдаю ей зайца.

Несколько секунд она молчит, сосредоточенно думая, а потом снова смотрит на меня. И я вижу в её глазах уже не детскую озадаченность. Вижу тёмную, взрослую тоску. И вину.

Сердце моё сжимается.

— Милая, что случилось? — шепчу я.

Арина шмыгает, сглатывает. Я вижу, как у неё дрожит подбородок, и понимаю — она может заплакать в любой момент. Протягиваю к дочери руку, касаюсь её маленького плечика сквозь мягкую ткань пижамы.

— Ну что ты… Хочешь, я поговорю с папой, чтобы он взял дополнительный чемодан для твоих игрушек? Для всех. Меня он послушает.

Арина снова шмыгает и тяжело вздыхает, её плечики опускаются.

— Это не из-за игрушек.

— А из-за чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё обрывается, предчувствуя удар.

— Из-за бабушки, — мрачно, глядя в потолок, произносит Павлик. Он закидывает руки за голову и делает вид, что ему скучно, но я вижу, как напряжена его шея. — Она нас в субботу предателями назвала.

Арина наконец не выдерживает. По её щеке скатывается первая круглая, блестящая слеза. Она смотрит на меня, и в её взгляде — такая мука, такое недоумение, что мне хочется закричать.

— Мам, а мы… мы правда предатели? — выдыхает она. — Мы тебя бросаем?