Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

26

Я стою в стороне и наблюдаю. Это всё, что мне остаётся. Наблюдать и ждать.

Воздух в зале вылета аэропорта Хитроу пронизан запахами моющих средств, чужими духами и едва уловимым запахом топлива.

Где-то надрывно гудит тележка с багажом, эхом разносятся объявления на английском языке.

Аришка горько плачет, уткнувшись лицом в грудь Арсения. Её маленькое тело сотрясают такие глубокие, раздирающие всхлипы, что кажется, оно вот-вот разорвётся.

Её розовый чемоданчик, такой яркий и наивный, брошен на пол. Яркое и насмешливое пятно среди унылой серости.

Широкие ладони Арсения с нежностью поглаживают по спине Аришку.

— Тише, солнышко, тише, — его голос — бархатный, глубокий шёпот. Он целует её в макушку, в мокрые от слёз виски, в заплаканные щёки. — Я буду звонить каждый день. Обязательно. И мы даже уроки будем вместе делать.

— Правда? — запрокидывает заплаканное лицо.

— Буде тебе еще и перед сном звонить, чтобы сказку рассказать. И ты мне звони. Хоть каждую минуту.

В нескольких шагах от них, у ряда холодных металлических сидений, стоит Полина. Она отвернулась, будто разглядывает расписание рейсов, но я вижу, как её плечи слегка вздрагивают, и как она быстрым, украдчивым движением смахивает с щеки предательскую слезу.

Она не рыдает, не привлекает внимания. Её горе — тихое, достойное, и от этого — ещё более невыносимое.

Павлик стоит ко всем спиной, его поза — сплошной протест. Руки глубоко засунуты в карманы чёрной куртки, плечи напряжены. Он зло и мрачно смотрит в стену, но я вижу, как он глотает воздух, как сжимаются его челюсти.

Он борется. Борется со слезами.

А мне… мне не грустно. Во мне бурлит ярость и ревность. Но я — актриса. Я должна сыграть свою роль до конца.

Я отвожу взгляд, делаю вид, что смахиваю непослушную прядь волос, и в это же мгновение с силой трую указательным пальцем под нижним веком. Кожа мгновенно краснеет, появляется влажное, неприятное жжение. Я тихо, прерывисто вздыхаю, заставляя голос дрожать. Надо, чтобы Арсений видел — мне тоже больно. Я — часть этой семьи. Я — страдаю.

Но внутри я кричу. Кричу от бессилия.

Она переиграла меня. Полина. Эта серая, неприметная женщина, которую я считала проигравшей лохушкой.

Я надеялась стать для Аришки и Павлика новой мамой. Не ругающей, не уставшей, не обиженной жизнью. Весёлой подружкой, от которой нет секретов, которая всегда поймёт и все разрешит. Я дарила им парки развлечений, игрушки, пиццу и суши вместо её домашних фрикаделек.

А она… она просто признала. Признала перед ними свою любовь к Арсению. Признала свою слабость и тоску. Признала их право любить отца. Она не стала винить их в предательстве, не стала настраивать против него, как это сделала бы её собственная мать. Она не испугалась своих чувств и не стала их прятать. Она поступила правильно. Мудро. По-взрослому.

И против такой женщины, против этой тихой, всепоглощающей, прощающей любви — у меня нет оружия. Никакого.

— Уверена, что вы вернётесь в Россию сами, — раздаётся рядом со мной насмешливый голос. — Уже через пару месяцев.

Я оборачиваюсь. Елена Ивановна медленно, с театральным изяществом, вытирает кончики тонких, сухих пальцев влажной салфеткой. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользит по моему лицу, и в уголках её губ играет ядовитая усмешка.

Она торжествует. Она знает, что её план сработал.

Я сжимаю зубы так, что сводит скулы. Воздух с силой вырывается из моих ноздрей.

— Посмотрим, — глухо, с неподдельной угрозой, отвечаю я.

Она не понимает. Никто не понимает. Я не сдамся. Не сейчас.

Надо ускорить процесс с суррогатной матерью. Я должна отвлечь Арсения. От Павлика, от Аришки, от его мерзкой, манипулирующей матери и от его бывшей, слишком правильной жены.

Новым ребёнком. Маленьким, милым, беззащитным существом, которое будет безраздельно принадлежать нам. С розовыми щёчками, первой улыбкой, молочным запахом.

Может быть, даже хорошо, что они улетают. У меня будет больше простора для манёвра. Больше времени, чтобы завоевать сердце Арсения окончательно и бесповоротно.

Не будет этих вечных разговоров о детях, этих слёз, этого постоянного, незримого присутствия Полины в нашем доме, в наших разговорах, в его мыслях. Он будет только моим. Только моим.

Да, он будет скучать. Будут звонки, будут слёзы по ночам. Но я буду рядом. Я буду его утешением. Я подарю ему нового ребёнка. И тогда… тогда всё изменится.

Я все сделаю так, чтобы он стал реже звонить Аришке и Павлику. Я эту разлуку переиграю в своих интересах.

Я смотрю, как Арсений отпускает Аришку. Девочка, всхлипывая, возвращается к матери. Полина открывает объятия, и дочь прижимается к ней, как маленький, раненый зверёк. Опять ревет.

Арсений медленно выпрямляется. Его лицо — маска сдержанной боли. Он проводит рукой по волосам, и этот знакомый, нервный жест заставляет моё сердце сжаться от ревности. Он смотрит на них. На свою бывшую семью.

— Посмотрим, — кивает рядом Елена Ивановна и складывает грязную салфетку в аккуратный квадратик, а после прячет в карман легкого пальто.

А я уже представляю, как держу на руках ребёнка Арсения. Нашего ребёнка.

Елена Ивановна шагает к Арсению и громко недовольно говорит:

— Теперь немедленно обними мамочку! Я без объятий никуда не полечу. И мне ты тоже будешь звонить каждый день!