Бывший. Спаси нашего сына

13

Меня била мелкая дрожь, пока я стояла у закрытой двери кабинета, не решаясь войти туда без хозяина. Это не было запрещено правилами дома, но я всё равно не решалась. Каждый нерв кричал об опасности, о той липкой паутине, в которую я, кажется, угодила.

В воздухе буквально висело моё отчаяние, чувство неизбежности чего-то страшного не отпускало. И в глупой попытке оттянуть разговор, точно не суливший мне ничего хорошего, я до последнего не входила в кабинет, цепляясь за эти последние мгновения относительной неизвестности.

Отец вернулся очень довольный, весь его вид буквально кричал о том, что он сорвал джек-пот, не меньше. На его лице сияла широкая, самодовольная улыбка, какой я не видела уже давно. С этой улыбкой он открыл дверь своего кабинета и галантно пропустил меня вперёд, что было абсолютно несвойственно его манерам. От этого мне стало ещё больше не по себе, предчувствие беды усилилось.

— Не разочаровала, молодец, учишься. Не зря я тебя воспитывал, — гордо сказал родитель и выпятил вперёд свой изрядно прибавившийся в последнее время живот, словно демонстрируя свою значимость. — Можешь поиграть с мелким сегодня и завтра. А потом нам будет некогда, мы с наследником навсегда покидаем эту холодную страну.

Я не сразу поняла, о чём толкует отец. Мой разум, окрылённый тем, что с сыном могу провести целый день – это было так много по моим меркам! – не смог сразу воспринять остальное. Но потом, когда слова отца наконец-то осели в сознании и я осознала их истинный смысл, внутри всё оборвалось. Сердце пустилось вскачь, руки затряслись, а из глаз сами собой потекли непрошеные слёзы, обжигая щёки. Навсегда? Покидаем? Это был конец. Он собирался забрать у меня Алёшку навсегда.

— Что значит — покидаете? Алёшка мой сын!

Мой голос сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. Эта новость обрушилась на меня, как ледяной водопад.

— Ой, не мороси тут, сын, тоже мне мамашка! Где ты была, когда у него резались зубы и он блажью орал на весь дом? — отец презрительно скривился.

— Обивала пороги этого самого дома, куда по твоему приказу меня не пускали! — зло ответила я, сжимая кулаки до побеления костяшек. Но отец лишь поморщился, его броню, сотканную из эгоизма и властолюбия, не пробить ничем.

— Всё, хорош ныть, а то к мелкому не пущу. Не хватало ему ещё смотреть, как ты рыдаешь тут, — его показная весёлость немного поутихла, и он грузно опустился в кресло напротив меня. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим.

— Пап, неужели ты совсем меня не любишь? Сколько ещё будешь мучить? Я уже достаточно наказана, хватит, я прошу тебя, не увози Алёшу, я буду ему лучшей матерью, он останется твоим наследником, просто дай нам с ним быть вместе. Пожалуйста…

Мой голос дрожал, переходя в мольбу. Я говорила не столько ради того, чтобы разжалобить его, сколько чтобы воззвать к остаткам его разумности, к человечности, которая, как мне казалось, должна была в нём ещё остаться.

Моя тирада, полная боли и отчаяния, ни к чему хорошему не привела. На лице отца отразилось лишь чистое раздражение и ни капли сочувствия. Глаза вспыхнули не злостью, а неким нехорошим огоньком — то ли это был азарт победителя, то ли просто адский блеск в глазах человека, окончательно выжившего из ума. Я не знала. Но одно отложилось в моём мозгу навсегда: если он смотрел на меня «так», мне стоило бежать без оглядки, спасая себя.

Да только на кону сейчас стоял мой сын. И всё остальное было не важно. Если я хоть изредка не смогу видеть Алёшку, моя жизнь потеряет последние остатки своего смысла, превратившись в беспросветную пустоту. Поэтому я осталась сидеть на месте, парализованная страхом и безысходностью, и ждать очередного приговора.

— Я продал весь свой бизнес здесь старшему сыну Ахмеда. Мальчик очень талантливый, способный, и я бы очень хотел себе такого зятя, но увы, ему не нужна порченая девка даже в качестве второй жены, — отец опять скривился, произнося эти слова с неприкрытым отвращением. — У него первая жена — покорная красавица, родовитая, чистая, ей всего восемнадцать, а уже сына ему родила, тебе не место в их образцовой семье.

Я словно приросла к месту, боясь показать свою дикую, нелогичную радость, что замуж в такое «образцовое семейство» меня не берут. Моё сердце билось, как загнанная птица, но этот мелкий проблеск облегчения был лишь мимолётным на фоне нарастающего ужаса.

— Моё дело будет в достойных руках, Абдул справится и приумножит эти активы, — с самодовольной улыбкой продолжил отец, совершенно игнорируя моё состояние. — Эти марокканцы вообще молодцы, они умеют делать деньги. И семьи у них крепкие, жёны хорошие, дочери отцов не позорят, берегут себя до свадьбы, слушаются. Ахмед позвал меня в Марокко, у него там отличный прибыльный бизнес на добыче золота. Я вхожу в его концерн со своими инвестициями, как полноправный партнёр. Поэтому мы с Лёшей переезжаем. Сейчас идёт оформление сделки на покупку виллы в Рабате.

— А я? — спросила я упавшим голосом, едва способная выдавить из себя этот единственный звук.

Вся кровь отхлынула от лица, и я уже прекрасно понимала, что я в его планы не вхожу никак. Я была лишь отработанным материалом, ненужным довеском, который он собирался просто выбросить.

— А ты, — он потянулся, как сытый, довольный кот, его движения были медлительными и вальяжными. Отец довольно улыбнулся, и эта улыбка, полная самодовольства, вгоняла меня не просто в страх, а в настоящий, липкий ужас. — Конечно, ты тоже едешь в Марокко. Ты моя плоть и кровь, хоть и опротивела мне, когда связалась с тем щенком, — он скривился, вспоминая Тигровского. — Но я добрый, простил и даже помогаю. Не могу бросить тебя на произвол судьбы. Ахмед, как хороший человек и мой друг, согласился прикрыть твой позор, ты выйдешь за него замуж и будешь жить на соседней от нас с Лёшкой улице. У него уже много детей и жён, он даже несколько раз вдовец, так что для него не страшно взять тебя в жёны. Наследники от тебя ему не нужны, а позор он потерпит ради нашего общего дела...