Царь из будущего.Смута отменяется

глава первая

Глава 1. Пробуждение в петле

Боль проникла в череп нехотя,но настойчиво..

Она была злой, вязкой, с отчетливым привкусом свинца и жженой резины. Илья судорожно вдохнул, ожидая, что легкие сейчас разорвет едкая гарь пластика от горящей торпеды, а уши резанет истошный вой сигнализаций с Садового кольца. В памяти его отпечатался последний миг : грохот под днищем служебного «Ауди», сухой щелчок детонатора в пробке у Таганки, ослепительная белая вспышка — и темнота.

Но вместо запаха паленого пластика и горелого железа в нос ударил тяжелый, густой аромат: ладан, воск, прогорклый бараний жир и почему-то мускус...

Он резко сел, рывком выбросив руку вперед, чтобы перехватить рукоять привычного «Глока» в оперативке под мышкой. Пальцы без звука зарылись в толстый соболиный мех.

— Твою мать… — хрипло выдохнул Илья. Собственный голос показался ему чужим: слишком молодым, звонким, лишенным той привычной хрипотцы, которую он нажил за пятнадцать лет службы в контрразведке.

Он сморгнул , фокусируя зрение.

Это была не палата Склифа . Низкие сводчатые потолки тонули в полумраке, расписанные причудливыми золотыми и багровыми травами — словно кто-то решил превратить собор в роскошную спальню. Толстые восковые свечи в массивных серебряных шандалах отбрасывали дрожащие, тревожные тени на стены, обтянутые тяжелым красным кармазином. Воздух стоял спертый, горячий, пахнущий грозой и старым деревом.

На полу у массивной кровати с резными дубовыми столбиками лежал персидский ковер невероятной ручной работы, на котором, небрежно брошенные, покоились сафьяновые ,алые сапоги с загнутыми носами и бархатный кафтан, расшитый скатным жемчугом. А чуть дальше, прямо на ковре, прибитом к стене, в свете свечей поблескивала рукоять великолепной польской сабли в кожаных ножнах с серебряным оковом.

Илья медленно опустил взгляд на свои руки. Пальцы были длинными, тонкими, белыми — без привычной мозоли на указательном пальце и старого шрама от осколка. На мизинце правой руки тускло мерцал перстень с огромным граненым изумрудом.

Он тяжело поднялся, босыми ступнями ощутив холод шелковых нитей ковра, и, пошатываясь, подошел к высокому венецианскому зеркалу в дорогой серебряной раме.

Из зазеркалья на него смотрел парень лет двадцати пяти. Редкие, рыжеватые усики, крупный нос , короткая стрижка,как у военного.Чужое лицо....Незнакомое.... Но вот глаза — глаза были чужими для этого юного лица. Из холодных, серых глаз на Илью смотрел матерый волк, . Смотрел человек, который умел убивать и знал, как выглядят те, кто пришел убивать его.

Я-Царевич Дмитрий Иванович. Тот которого спустя столетия историки назовут:Самозванец. Лжедмитрий Первый.Но сам то он был уверен в своем праве...Ни тени сомнения.

Память чужого тела всколыхнулась обжигающей волной, сливаясь с холодным аналитическим разумом полковника ФСБ. Всплыли имена, лица, вкусы, обрывки вчерашнего пира, пьяный смех польских шляхтичей, надменный, холодный взгляд Марины Мнишек и сладкая, липкая лесть московских бояр, еще вчера целовавших ему руки.

Илья посмотрел на массивные напольные часы германской работы в углу палаты. Механический тикающий звук ударял по нервам, как метроном перед казнью.Голова еще болела....И как меня угораздило влипнуть....Или все предсмертный бред? Илья пару месяцев назад завершил читать книгу историка Валишевского о смутном времени.Польский историк был убежден что Лжежмитрий был истинным сыном Ивана Грозного.

Часы показывали третий час ночи.

Утренний колокол еще не бил. За окнами, затянутыми слюдой и частым свинцовым переплетом, стояла глухая, черная московская ночь. Ночь с шестнадцатого на семнадцатое мая тысяча шестьсот шестого года или 7114 от сотворения мира-услужливо пояснила память тела...

Мозги сработали с ледяной четкостью, отсекая страх и метафизический ужас происходящего. В контрразведке не учат плакать над судьбой — там учат оценивать оперативную обстановку.

Итак, вводная. Смерть отменена, но отсрочка невелика. По истории — именно в эту ночь князь Василий Шуйский, Голицыны и Татищев уже собрали людей в своих дворах. В четыре утра или чуть позже в Кремле ударят в набат на Ильинских воротах. К палатам хлынет толпа боярских боевых холопов и стрельцов. Настоящий Дмитрий замечется, попробует бежать через окно, сломает ногу, будет брошен стрельцами и добит дворянской саблей, как бешеная собака. Потом его труп выволокут на Красную площадь, кинут на грязный стол, а через пару дней сожгут и выстрелят прахом из пушки в сторону Польши.

— Ну уж нет, — тихо, очень спокойно произнес Илья по-польски, с жестким современным выговором, от которого юное лицо Самозванца вдруг приобрело пугающее, звериное выражение. — Выстрелить из пушки вы можете только своей жопой, князья великие.

Он отвернулся от зеркала и шагнул к стене, сдернув оружие с ковра. Привычный, почти забытый азарт всколыхнулся в груди: в руках оказалась настоящая польская карабела — элитное оружие шляхты. Характерная рукоять в форме орлиной головы, обтянутая черной кожей с серебряной проволокой, легла в ладонь как влитая. Левая рука привычно придержала ножны, правая плавно потянула клинок. Шингрух! — хищно запела отличная толедская сталь.

Карабела была идеальна: широкое, слегка изогнутое полотно с долгим елманом на конце, созданное для страшных, молниеносных кистевых ударов и круговых рассекающих связок. А моторика тела Дмитрия, который явно не вылезал из фехтовальных залов при польском дворе, легла на память Ильи идеально, как смазанный патрон в патронник. Две фехтовальные школы — современная спортивно-прикладная база спеца и старая польская «кжежова» (крестовая школа) — слились в одну смертоносную систему.

Он сделал пару коротких, скупых шагов, провел кистевую «восьмерку», рассекая густой воздух палаты. Клинок свистнул с сухим, змеиным шипением. Идеальный баланс. С таким оружием в тесном пространстве он мог нарезать в капусту любого тяжеловесного московского дворянина с его неповоротливым бердышом или тяжелой саблей.