Царь нигилистов - 2

Глава 6

Первым пришел в себя Зиновьев.

- Александр Александрович, откуда?

- Читал где-то, - улыбнулся Саша. – Все-таки меня всегда удивляло, почему гуманитарная эрудиция ценится в обществе, а математическая – нет. Почему в светской беседе считается правильным обсуждать произведения, скажем, господина Тургенева, а не академика Остроградского?

- Никто не сможет поддержать беседу, - сказала Елена Павловна.

И слегка обняла Сашу за плечи.

И тут у Зиновьева зазвонил брегет. Он вытянул его из кармана за цепочку, откинул золотую крышку и посмотрел на циферблат.

- Половина одиннадцатого, - провозгласил он. – Нам пора домой.

- Ну, и что? – спросил Саша. – Время детское.

- Еще полчаса! – взмолился Никса.

- Я и половины концепции государства всеобщего благосостояния не успел изложить! – возмутился Саша. – Защита собственности – первое основание, поддержка промышленности – второе, всеобщее образование – третье, социальные лифты – четвертое, развитое гражданское общество – пятое, а нужно еще медицинское страхование, пенсионное страхование, страхование от несчастных случаев и страхование по безработице.

- Это уже откровенный социализм, - поморщился Кавелин.

- Ничего подобного, Константин Дмитриевич! – сказал Саша. – Социализм – это общественная собственность на средства производства. Никогда, даже в страшном сне я не буду защищать этот неэффективный экономический инструмент. Все, что я изложил, - это черты социального государства. А социалист – это тот, кто сельскую общину защищает.

- Александр Александрович! – перебил Зиновьев. – Нам пора идти.

- Когда у меня будут дети, я не буду запрещать им слушать интеллектуальные разговоры хоть до утра, потому что это гораздо полезнее сна, - заметил Саша.

- Вы в основном говорите, а не слушаете, - сказал гувернер.

- Говорить тоже полезно, - возразил Саша, – чтобы учиться формулировать свои мысли, совершенствовать ораторское искусство и развивать уверенность в себе.

- Вам ее надо развивать? – поинтересовался Зиновьев. – Куда уж!

- Николай Васильевич, великие князья могут переночевать здесь, во дворце, - предложила Елена Павловна.

Саша посмотрел на нее с благодарностью.

- Это очень любезно с вашей стороны, Ваше Императорское Высочество, - сказал Зиновьев. – Но у меня есть определенные обязанности, я не могу покидать моих воспитанников.

- Вы можете остаться с ними, - предложила Елена Павловна.

- Мне кажется, что было бы неудобно так обременять вас, - возразил Зиновьев. – Покорнейше прошу прощения, но для нас и так уже слишком поздно.

- Покорнейше прошу прощения, но есть такое замечательное русское слово «самодур», - заметил Саша.

Никса прыснул со смеху.

Зиновьев гневно посмотрел на Сашу, потом на Никсу и начал подниматься с места.

Брат встал вслед за ним.

- Елена Павловна, мы в высшей степени благодарны вам за приглашение, - вздохнул Никса, - но…

Он развел руками.

И позвал брата.

- Саша!

Саша и не думал вставать.

- Не стоит того, - сказал Никса.

- Если мне портят вечер, я хотя бы должен понимать за что, почему, и в чем великая цель, - заметил Саша.

- Государю вряд ли понравится, если мы останемся здесь на ночь, - объяснил Зиновьев.

- Ладно, - сказал Саша, - я переживу. А гитара в чем провинилась? Она дама нежная, к путешествиям не приученная, ехала в душном вагоне в смраде от паровоза. Тряслась в дороге, рискуя испортить настройку струн. Без чехла! И главное, зачем? Хотя бы одну песню!

- Новая? – спросил Никса.

- Ага! – кивнул Саша.

- Николай Васильевич, вы позволите? – спросила Елена Павловна.

- Хорошо, - смирился Зиновьев. – Но только одну. И только ради вас, Ваше Высочество.

Саша чуть отодвинулся от стола, поставил гитару на колено, немного поправил настройку.

«Прощальная 3» была одной из его любимых песен Щербакова.

И он начал петь:

- В конце концов - всему свой час.

Когда-нибудь, пусть не теперь,

но через тридцать-сорок зим,

настанет время и для нас -

когда на трон воссядет зверь,

и смерть воссядет рядом с ним,

и он начнёт творить разбой,

и станет воздух голубым

от нашей крови голубой…

Но наша кровь, кипя в ручьях,

придёт в моря теченьем рек

и отразится в небесах,

пусть не теперь, но через век.

Всему свой срок. Бессмертья нет.

И этот серый небосвод

когда-нибудь изменит цвет

на голубой, и час придёт.

И попрощаться в этот час,

когда б ни пробил он, поверь,

не будет времени у нас,

мы попрощаемся теперь…

Последовали аплодисменты, даже не очень жидкие.

- Саша, можешь еще раз? – попросила Елена Павловна.

Зиновьев возражать не стал, может и его зацепило?

И Саша спел на бис.

Кажется, зацепило Никсу, судя по восхищенному выражению светло-голубых глаз.

«Песня написана в 1988-м, - думал Саша. – Ну, откуда он знал!»

Саша встал. Удостоился объятий Елены Павловны, и они с братом под конвоем Зиновьева направились к дверям. Мадам Мишель вышла их провожать.

Уже прохладно, в чистом небе - тонкий серп луны, неровно горит газ в фонаре у входа, и этот девятнадцатый век, Михайловский дворец и милое вольнодумное общество Елены Павловны кажется тихой гаванью по сравнению с ужасами, цинизмом и преступлениями 21-го века.

- Саша, в следующий четверг у меня будет Евграф Петрович Ковалевский, - пообещала Елена Павловна. – Возможно, тебе будет интересно.

- Министр образования, - подсказал Никса.

- Еще бы! - сказал Саша.

- Он еще начальник цензурного ведомства, - заметил Зиновьев.