Царь нигилистов - 3

Глава 2

- Зачем тебе? – удивился Николай.

- Где-то я слышал это словосочетание «Софья Перовская», - объяснил Саша.

Рихтер задумался.

- Есть, - наконец, сказал он. – Одна из сестер Анны Алексеевны. Но она давно княгиня Львова.

- А еще? – не унимался Саша.

Оттон Борисович пожал плечами.

- Я не знаю, - признался Никса.

Их разговор прервало возвращение библиотекаря. С ним был лакей, он и нес книги, которые водрузил на стол двумя симпатичными стопочками.

- Пустили козла в огород, - прокомментировал Саша.

Когда в Перестройку книги появились в магазинах, он имел привычку спускать на них всю стипендию. Закупался где-нибудь в «Москве», «Прогрессе» или «Молодой гвардии», приносил домой сумками, складывал на стул перед креслом и с наслаждением просматривал одну за другой.

Но таких инкунабул с золотыми обрезами у него еще не было. Начал с французских и немецких, они были самыми старыми и роскошными, даже не в коже, а в сафьяне. Но насладившись обложкой и первыми страницами, почти сразу отложил: это будет работа, а не удовольствие.

И взялся за скромненький учебник Ленца.

За первую половину октября, выучив мерзкие золотники и фунты, на 4-5 по физике он уже вышел, так что пора было подавать записку про метрическую систему. Но что его ждет дальше? С механикой было все в порядке. Зато потом начиналась термодинамика, а в термодинамике у Ленца был теплород.

И Саша тяжко задумался о том, что же он будет делать с теплородом.

Честно говоря, про великого ученого он думал лучше.

- А у вас нет более современного учебника физики? – спросил он Жилля.

- Не-ет, - проговорил библиотекарь. – Это самый последний.

Тут Никса прыснул со смеху. Никакого отношения к Ленцу его веселье не имело. Брат читал Рабле на французском.

По дороге в Китайскую деревню Саша еще успел поспрашивать про Алексея Константиновича.

- «Мысли и афоризмы» Козьмы Пруткова изданы? – спросил он.

- Отдельной книгой нет, - ответил Рихтер, - но выходили в «Современнике» несколько лет назад.

- А «Проект о введении единомыслия в России»? – поинтересовался Саша.

- Что? – переспросил Никса. – «Введение единомыслия»?

- Ага, - кивнул Саша. – Проект. Вроде записки государю. Единомыслие – совершенно ведь необходимая вещь.

- Я не видел, - улыбнулся Оттон Борисович.

- Значит, путаю, - вздохнул Саша.

- Но остроумно, - заметил Никса.

- Еще бы! – сказал Саша. – Я был совершенно уверен, что это Козьма Прутков. А исторические романы граф пишет?

Никса пожал плечами.

- Пишет, - пришел на помощь Рихтер. – Точнее один роман. Даже читал отрывки в каких-то гостиных.

- Не из эпохи Ивана Грозного? – спросил Саша.

- Да, - кивнул Оттон Борисович.

- А название не помните?

Рихтер помотал головой.

- Ладно, я сам у него спрошу, - пообещал Саша.

- А еще Алексей Константинович увлекается спиритизмом, - сказал Никса.

- О! – усмехнулся Саша. – Буду знать.

- А воспитывал графа его дядя Алексей Алексеевич Перовский, писавший под псевдонимом «Антоний Погорельский», - добавил Рихтер. – Может быть, помните сказку «Черная курица, или Подземные жители»?

- Конечно, - кивнул Саша. – Про мальчика, которые ничего не учил, но все знал.

Сказка неожиданно показалась актуальной.

- Погорельский написал эту сказку для племянника, - продолжил Оттон Борисович. – Говорят, что в детстве у Алексея Константиновича была уникальная память.

- Эйдетик? – спросил Саша.

- Что? – удивился Никса.

- Это не от слова «эйдос»? – предположил Рихтер. – «Образ»?

- Конечно, - сказал Саша. – Никса, учи греческий. Эйдетик словно фотографирует действительность и создает ее образ в памяти.

- Вот, например, Сашка, - заметил Никса, - который никогда не учил греческий, но знает.

- А кто такая Софи? – поспешил Саша перевести разговор на другую тему.

- Миллер Софья Андреевна, - сказал Рихтер. – Урожденная Бахметева. Они с графом…

- Живут вместе, - закончил Саша за замешкавшегося Оттона Борисовича.

Судя по всему, Алексей Константинович свято чтил традиции предков.

– А Миллер по мужу? - спросил Саша.

- Да, - кивнул Рихтер.

- А он жив? – спросил Саша.

- Да, но не дает ей развода.

- Мне она не показалась особенно красивой, - заметил Саша.

- Зато очень обаятельна и знает четырнадцать языков, - сказал гувернер.

- О Боже! – изумился Саша. – Клеопатра! Мне с моим плохим французским и никаким немецким остается только посыпать голову пеплом.

Граф уже вышел их встречать и ждал у входа в свой маленький китайский домик.

А Саша думал о его родственниках Перовских. Те или не те?

Они расселись за столом. Софья Андреевна разливала чай.

На прекрасную свинарку госпожа Миллер походила меньше всего: и не прекрасная, и не свинарка.

На столе присутствовало варенье, конфеты, мармелад и коломенская пастила.

- Мой брат ваш большой поклонник, граф, - начал Никса.

- Да! – кивнул Саша, утаскивая пастилу, которая восхитительно пахла яблоками. – «Многие люди подобны колбасам, чем их начинят, то и носят в себе» - это гениально. Это все, что нужно знать о государственной пропаганде.

Толстой счастливо заулыбался.

- Вы читаете наши журналы? – спросил он.

- Иногда, - сказал Саша. – Козьму Пруткова читал конечно. И некоторые ваши стихи мне очень нравятся. «Василий Шибанов» в первую очередь.

И тут Саша понял, что не успел спросить у Никсы с Рихтером, опубликовано это стихотворение или до сих пор ходит в списках.

Но Толстой был доволен.

- Только там концовка слишком однозначная, - заметил Саша. – Верность Василия Шибанова прекрасна, но и роль Курбского в истории к измене не сводится. Он же не просто так в Литву сбежал. Если полководцу грозит казнь за военные поражения, от него трудно ждать преданности. Не справился? Сними, поставь другого. В конце концов, это не только его вина, это твоя ошибка. Кто людей подбирает?