Царь нигилистов - 3

Глава 4

- На полпути моей земной дороги… - начал Саша.

Опыт публичных выступлений у него был немаленький, особенно, там, в будущем. Стихи надо было читать, как защитную речь: громко и проникновенно, но обращаясь к публике так, словно это дружеский разговор за чашкой чая.

Нигде не сбившись, дошел до последних терцетов, где челн Харона пристает к берегам «Ада»:

«Причалил. Вот мы вышли в темный лес:
Ах, что за лес! Он весь сплелся корнями,
И черен был, как уголь, лист древес.

В нем цвет не цвел. Колючими шипами
Росла трава. Не воздух, — смрадный яд
Точил окрест и помавал ветвями…»

- Прекрасно, - сказала мама́. – Но стихи обрываются на полуслове.

- Автор не смог закончить перевод, - объяснил Саша.

- А что с ним случилось? – поинтересовалась она.

- Арестовали.

Папа́ насторожился.

- Кто автор? – спросила мама́.

- Сергей Фёдорович Дуров, - сказал Саша.

Папа́ смял салфетку и бросил на стол.

- Алёша нашел, за кого попросить! – буркнул он. – Ты хоть знаешь, кто такой этот Дуров?

- Талантливый поэт и переводчик, который имел неосторожность посещать литературные вечера по пятницам, - сказал Саша.

- Литературные вечера! – повторил папа́. – У него был отдельный кружок, у твоего Дурова!

- Папа́, а создание литературного кружка – это какая статья? – спросил Саша.

- Саша! Не литературного, а вполне политического, - возразил царь. – Они планировали восстание и обсуждали, как вести пропаганду в народе, чтобы его на это восстание поднять.

- Подняли? – спросил Саша.

- Слова сами по себе могут быть опасны!

- Не думаю, - упрямо возразил Саша. – Судить за слова – это все равно, что за намерения судить. По римскому праву намерение не может считаться преступлением.

- Там не одни намерения, - сказал папа́. – Петрашевский у себя в имении фаланстер выстроил. Правда, крепостные его спалили.

Саша порылся в своей памяти. А! Фаланстер – это такой Дом культуры в коммуне, с библиотеками, мастерскими, холлами и бальными залами.

Лучше бы он их на свободу отпустил!

- Меня всегда восхищало понимание крестьянством утопичности социализма, - заметил он. – Папа́, а строительство фаланстера – это какая статья?

- Никакая! – сказал император. – Но я хочу, чтобы ты понимал, что петрашевцы – ненавистные тебе социалисты.

- Стихи замечательные, - примирительно проговорила мама́.

- Я их простил, - сказал папа́. – Даже восстановил в дворянстве.

- Мне кажется, что литератору должно быть тяжело без права въезда в столицы, - заметил Саша. – В столицах вся литературная жизнь.

- Саша, я не хочу больше слышать имя Сергея Дурова! – отрезал папа́. – Ты хотел награды? Проси!

- Я уже попросил, - сказал Саша.

- Проси другую!

- Среди них еще был писатель по фамилии Достоевский, - сказал Саша. – Я был крайне удивлен, что он до сих пор в Семипалатинске…

- Ладно, - сказал папа́, - этот, насколько я помню, не так замешан. Но вообще ты зря за них просишь, они того не заслуживают.

- А можно мне посмотреть материалы дела? – попросил Саша. – Чтобы больше не просить за недостойных.

- Ты надеешься там что-то понять? – удивился царь.

- Я надеюсь понять все, - сказал Саша.

- Самоуверенности тебе не занимать!

Мама́ сидела в серебряном кабинете, когда-то любимым Екатериной Великой, и плакала.

В руках у нее был "Колокол".

Тучи начали сгущаться дня четыре назад, видимо, папа́ уже телеграфировал господин Бруннов – посланник в Лондоне и, по долгу службы, постоянный читатель сего популярного издания. Вот теперь и печатая версия подъехала.

Папа́ тоже был здесь: он стоял у окна, за которым угасал короткий ноябрьский день.

В люстре и канделябрах пылали свечи, отражаясь в бесконечных зеркальных коридорах и освещая изящный растительный орнамент на узких участках стен между зеркалами.

Мама́ сидела на ментолового цвета диване и была как-то особенно прекрасна. Рядом с ней на краешке пристроилась Тютчева и сочувственно смотрела на государыню.

На щеке у мама́ сверкала слеза, и глаза были влажны и печальны.

Никса, который притащил сюда Сашу («твой Герцен опять напечатал про нас какую-то гадость!»), бросился к маменьке и обнял ее за шею, а она в ответ обняла его.

Саша тоже на месте не устоял, втиснулся между императрицей и Анной Федоровной, и обнял мама́ с другой стороны.

«Колокол» был открыт на статье под названием «Письмо к императрице Марии Александровне», которая начиналась со слова «Государыня».

«У нас нет настоящего, и поэтому неудивительно, что нас больше всего занимает будущее нашей родины», - писал Герцен.

- Можно мне почитать, мама́? – спросил Никса.

И злополучный листок перекочевал к брату и скрылся из поля зрения Саши.

- Потом я, ладно? – попросил он.

- Прочитай! Прочитай! – отозвался от окна папа́. – Подумай, что ты хотел разрешить, а потом посмотри на мать!

- Гм… - сказал Никса, прочитав. – Честно говоря, насчет Гримма…

Но встретил гневный взгляд папа́ и отчаянный мама́ и осекся.

Зато газета досталась Саше.

Речь шла в основном о воспитании Никсы и об ответственности мама́ за этот процесс:

«По несчастию, очень многое в судьбах самодержавных монархий зависит от личности царя. Петр I недаром жертвовал своей реформе династическим интересом и жизнию своего сына. «Jе no suis qu’un heureux hasard» («Я только счастливая случайность») Александра I перешло в историю. Вот в этой-то азартной игре вы можете увеличить счастливые шансы — в пользу ближайшего будущего России».

«Вся Россия радовалась, услышав, что люди высокого и притом штатского образования призваны вами, - писал Герцен, имея в виду Кавелина. - Многие думали даже, что увидят вашего сына на лавках Московского университета, этого Севастополя науки и образования, свято, самоотверженно продержавшего свое знамя — истины и мысли в продолжение тридцатилетнего гонения. И увидят его там без пикета генерал-адъютантов, без прикрытия тайной и явной полиции, так как видят в аудиториях сына королевы Виктории. И мы издали благословляли вас...»