Царева подарка

Глава 1. Тобольск, лето 1600 года

Тобольский кремль парил в зное, будто огромная печь. Бревенчатые стены, сложенные всего десяток лет назад, источали смолистый дух, смешанный с конским потом, дымом и пресной водой из Иртыша. Князь Мирон Михайлович Шаховской стоял у окна воеводской избы и смотрел, как за воротами казаки грузят на телеги бочонки с солониной, сухари и мешки с крупой.

— Сотня, говоришь? — не оборачиваясь, спросил он.

— Сотня тобольских, — ответил Данила Хрипунов, сидевший за дубовым столом, заваленным свитками. — Да сверх того — берёзовских пятьдесят, как придём на место. И торговые люди с охотой идут, на свой корм.

— С охотой? — князь усмехнулся. — Аль не знают, куда зовут?

— Пушниной пахнет, князь. Мангазея — золотое дно, — Данила пододвинул бумагу. — Вот указ. Читай.

Шаховской взял грамоту. Восковая печать с двуглавым орлом лоснилась на солнце. Он водил пальцем по строкам, шевеля губами. Царь Борис Фёдорович приказывал:

«…итти на Мангазею с ратными людьми, ставить острог и приводить самоядь под высокую государеву руку, собирая ясак соболиный и песцовый. А служилым людям чинить государево жалованье по окладам. А непослушных иноземцев смирять небольшим разореньем, ласкою же и приветом паче всего…»

— Ласкою и приветом, — повторил князь и бросил грамоту на стол. — Чай, в Москве не бывали в самоядских чумах. Ласка у них нож да топор.

Данила пожал плечами:

— Слова такие. А воеводам за неисполнение — опала. Нам ли не знать?

Шаховской отошёл к окну. На дворе, возле амбаров, какой-то молодой казак учил другого забивать гвоздь в весло. Князь уже знал почти всех, кто пойдёт с ним. Больше сотни — тобольские, битые, обстрелянные, из которых половина в прошлом ходила с Ермаком на Кучума. Люди суровые, на всё готовые, но без лишней жестокости. Он сам был таким: твёрдым, но с мерой.

— Снаряжение как? — спросил он, не оборачиваясь.

— Построим в Берёзове, — сказал Данила. — Лес там свой. Кочи четыре — мореходные, надёжные. Коломенки две — для рек есть. Муки взяли с запасом, толокна, круп, соли.

— А воды?

— Вода в реках, князь. Чего её возить.

Шаховской наконец повернулся. Данила Хрипунов был ниже его ростом, худощав, с узким лицом и цепкими серыми глазами. Письменный голова — то есть человек, ведающий делами и отчётностью, — он казался князю слишком холодным, слишком рациональным. Но умён был — как лисица.

— Значит, так, — князь прошёл к столу и сел на лавку. — Идём на Мангазею не ради грабежа, слышь. Государю нужен ясак, а людям — путь к восточным землям. Кто нам поперёк встанет — будем биться. Но без зверства. Это запомни.

Данила кивнул, но в глазах его промелькнуло что-то невысказанное. Он тоже знал Сибирь. И знал, что без зверства редко обходится.

В дверь постучали. Вошёл десятник Кузьма Невзоров — широкоплечий, с окладистой рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина. Звали его за глаза «Кузьма-медведь» за силу и мрачный норов.

— Князь, там гонец из Москвы, — прогудел Кузьма. — Пришёл. Велено тебя сыскать.

— Какой гонец?

— Не сказал. Стрелец. При нём телега накрытая.

Шаховской переглянулся с Данилой. Москва присылала гонцов редко, и добрые вести обычно привозили с собой громкую молву, а не тихие телеги.

— Зови.

Гонец оказался невысоким, коренастым стрельцом с нашивкой на обшлаге — «московский приказ». Поклонился, подал грамоту. На этот раз печать была не воеводская, а особая — царского аптекарского приказа. Князь развернул пергамент и прочитал.

Воеводы Мангазейского края и ратных людей велено брать с собой лекарку Марью, присланную государем для врачебного дела и советного. В досмотре не чинить ей помехи, слушаться в снадобьях и наставлениях до конца похода. А ослушников ждёт царская немилость.

— Ле… - князь поперхнулся. — Лекарку?

— Точно так, — стрелец оставался невозмутим. — Девка пригожая, грамотная. Травы знает, раны заговаривает.

— Заговаривает? — Данила поднял бровь.

— Ну, лечит, — поправился стрелец. — Бабка её в Москве при аптекарском дворе служила. А сия сама обучена. Государь Борис Фёдорович велел отправить её на сибирскую службу, для пользы ратным людям.

Князь медленно положил грамоту на стол, словно боялся, что та укусит будто змея ядовитая.

— Да ты в своём ли уме, приятель? — сказал он тихо. — Баба в походе? Среди сотни мужиков? Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — стрелец не моргнул. — Только ослушаться царской воли — опала для тебя, князь, а для меня — смерть. Я своё дело сделал, а дальше — как сами управитесь.

— Где она? — спросил Данила, вставая.

— На дворе. В телеге сидит, ждёт.

Князь подошёл к окну. Телега стояла возле амбара, накрытая серой дерюгой. Возле неё толпились казаки, перешёптывались. Некоторые крестились.

— Колдунья, — донёсся чей-то шёпот.

— Будет нам всем погибель.

— Баба в пути — хуже порчи.

Шаховской стиснул зубы. Мгновение он боролся с желанием выскочить на двор и прогнать эту несчастную лекарку вон, к чёртовой матери, пусть даже царской. Но разум пересилил: указ есть указ. Да и что там, за дерюгой? Может, и впрямь кто полезный?

— Пошли, — бросил он стрельцу. — Посмотрим на царёву подарку.

Телега заскрипела. Дерюга откинулась, и наружу легко спрыгнула молодая женщина.

Она была одета не по-бабьи — короткий тёмный кафтан, подпоясанный ремнём, кожаные порты, заправленные в сапоги из лосиной кожи. Голову не покрывала, только повязала кожаную тесьму, чтобы волосы не лезли в глаза. Русые, почти пепельные пряди выбивались из-под неё. Кожа лица смуглая, обветренная, но зубы — мелкие, ровные, белее, чем у любой боярыни в Москве. Глаза — светлые, с прищуром, какой бывает у людей, привыкших долго вглядываться в горизонт. И в них — спокойная, почти вызывающая уверенность.

Она не перекрестилась на угол, не поклонилась воеводскому крыльцу. Просто подошла и остановилась перед князем, чуть склонив голову.