Царевна-Квакушка, или Умом Топи не понять

Глава 8

Иван-царевич

Меня разбудил душистый, до боли знакомый запах. Пахло горячим домашним хлебом. Я вскочил и помотал головой, пытаясь прогнать остатки сна. Она была на удивление лёгкой и свежей, словно я отоспался за все предыдущие годы служения царству.

На столе, на льняном рушнике, лежал ровный, румяный каравай. Не пышный боярский каравай с затейливыми косами из теста, а простой, высокий кругляш ржаной, с глубокими трещинками-улыбками на твёрдой, душистой корочке. Единственным украшением был рисунок из белой посыпки сверху — простые волны, будто от лёгкого ветерка по воде. Рядом, местами в мучной пыли, сидела моя квакушка и смотрела на меня самым невинным взглядом.

— Ты... это... как? — только и смог выдать ошарашенный спросонья я.

— Испекла, суженый, — просто ответила она. — Как и обещала.

Я подошёл к столу и недоверчиво уставился на хлеб. Тут должен быть подвох, но где? Может, внутри грязь или тина? Или это вообще обманка? Но нет. Каравай был что ни на есть настоящим и аппетитным.

— Как ты это сделала? — прошептал я, подняв ошалелые глаза на лягушку.

— Лапками своими, Иванушка, — квакнула довольная Василиса. — Всё честь по чести. Всё сама. Можешь нести на царский суд.

Я коротко кивнул, но сразу идти к отцу был не готов. Слишком сильная буря в душе разыгралась. Чтобы взять себя в руки, принялся убирать в кухне и думать о возможных вариантах развития событий в обеденном зале. Ни один из вариантов меня не радовал. Посадив квакушку на плечо и взяв в руки поднос с караваем, я направился в царские палаты. В груди билась тревога. Впервые я не мог просчитать будущее, и от этого мне было страшно.

— Чего ты так печально молчишь, суженый? Каравай мой не удался? — мягко спросила лягушка.

Из моего горла вырвался тяжёлый вздох.

— Боюсь, царь не поверит. Подумает, что я у пекаря городского купил.

— А ты и не заставляй его верить, — прозвучал тихий голосок у моего уха. — Пусть думает, что хочет.

Я в непонимании повернул к ней голову, а она, словно не заметив моего удивления, продолжила:

— У нас в Топях такой хлеб повсеместно едят, — говорила она. — От него сила в руках, ум в голове крепкий, а нервы... как канаты. Потому что мука-то простая, не хитромудрая, от земли родной.

Я задумчиво погладил бочок прикрытого рушником каравая. Вспомнил, как в детстве, до того, как отец начал зазывать заморских пекарей, в царских палатах пекли именно такой хлеб. Простой, но сытный, который не тяготил, и правда, придавал особенных сил.

— Знаешь, Иванушка, — квакнула Василиса, будто прочитав мои мысли, — раньше и в вашем царстве такой хлеб ели. Каждый мужик, каждый воин его силу знал. От него плечи шире становились, а руки – выносливее. Не то что эти ваши белые булки заморские — красивые, душистые, но пустые. Твой-то батюшка, поди, забыл уж, каково это — от земли силы черпать. Забыл, какой вкус простой хлеб имеет. Рожь ведь не для красоты растят, суженый, а для пользы.

«Откуда ты всё это знаешь? Или просто угадываешь?», — мысленно съязвил я, а вслух, почесав затылок, другое сказал:

— А как же я это перед отцом скажу? Он ведь меня засмеёт, коли начну про силу земли да про плечи с руками толковать.

— Так ты не толкуй, — хитро подмигнула она. — Ты просто дай ему хлеб попробовать. На то он и царь, чтобы решения принимать. В любом случае, что не мной каравай выпечен, не скажет, домыслы царю чести не сделают.

В зал мы пришли, когда все уже собрались и ждали только нас.

Я поставил выполненное задание перед отцом и отошёл на своё законное место в конце стола.

Первым царь оценил хлеб боярыни.

Её каравай был идеален, как с гравюры. И руки она нарочно не вытерла, демонстрируя «труд».

— Искусно, — кивнул царь, но в его глазах мелькнула усмешка. Он видел её игру, но боярские связи дороже правды. — Вижу, что руку приложила.

Потом пришёл черед кривому полумесяцу купчихи, из которого варенье вытекло на блюдо. Царь приподнял пальцем и бросил обратно на тарелку.

— Что это? — скривился батюшка.

— Курласан! — гордо выпалила пышная дочь важного купца. — Сладость запечённая иноземная. Мука местная всё испортила. Была б ранцусская, и курласан загляденье вышел, а на местном ничего путёвого не выпечь.

— Название-то выговорить не можешь, а взялась печь, — фыркнул царь, но в его тоне не было гнева. Была снисходительность к попытке «купить» его расположение через моду. — Зато хоть честно сама старалась. За усердие — тебе похвала.

Купчиха покраснела, голову опустила и отошла. Умеет отец и хвалить и ругать так, что головы от стыда не поднять.

Пришла очередь нашего с квакушкой хлеба. Царь подвинул каравай к себе и поднял холст. Запах от печева был таким сильным и настоящим, что не только батюшка носом с наслаждением потянул, но и братцы со своими невестами.

Царь уставился на ржаной каравай, потом на меня, потом на лягушку.

— И это что? — его голос был обезоруживающе спокоен.

— Хлеб, батюшка, — простодушно ответил я, делая вид, что не понимаю подтекста. — Квакушка сама пекла. Пахнет..., как в детстве, помнишь?