Царевна-Квакушка, или Умом Топи не понять

Глава 9

Василиса

Возвращались мы в полной тишине. Царевич в свои мысли погрузился, а я… Каждая косточка в моём лягушачьем теле ныла от усталости, будто я не каравай испекла, а новое озеро выкопала. Тяжело всё-таки издалека к дому за силой тянуться.

В наших покоях Иван ссадил меня с плеча на подоконник и молча уставился в окно. Видать, то, что в обеденной зале произошло, не только царя задуматься заставило. Это хорошо. Пусть подумают.

Я же прыгнула к самому краю и залюбовалась городским вечером. Закат окрасил небо в нежные тона, словно искусный художник мазнул кистью по небесному полотну. Лучи солнца, пробиваясь сквозь лёгкие облака, играли на золотых куполах дворца, наполняя атмосферу каким-то удивительным уютом. В воздухе разлилась особая вечерняя тишина, та, которая бывает только в предзакатные часы, когда день неспешно уступает место ночи. Я, затаив дыхание, наблюдала за истинной природной красотой, чувствуя, как сердце наполняется благодатью. Даже здесь, в каменных стенах царского дворца, её не портили ни вычурные украшения теремов, ни позолота на крышах.

— Василиса, ты не знаешь часом, почему там в кухне я так быстро уснул? — выдернул меня из наслаждения задумчивый голос царевича. — Обычно меня бессонница мучает, а тут сел и накрыло.

— Да кто ж знает, суженый? — ответила я царевичу невинным взглядом. — Может, усталость накопилась? Тепло почувствовала и своё взяла.

Иван скептически на меня посмотрел.

— Что-то раньше я за собой такого не замечал, — пробурчал он, опять отворачиваясь к окну.

— Всё когда-то в первый раз случается, — беззаботно бросила я. — Ты, наверное, так переживал перед встречей с царём-батюшкой, что от этих переживаний и уснул.

— Думаешь? — брови царевича резко взлетели.

— Угу, у меня так тоже бывает, понервничаешь сильно –раз — и утро!

Иван хмыкнул.

— Признайся лучше, не подсыпала ли ты мне куда сон-травы? Вы там на своих болотах, говорят, неплохо в травах разбираетесь.

— Что ты, суженый! Как можно? — я прижала лапку к груди и мгновение спустя вкрадчиво поинтересовалась: — А что, плохой сон снился? Комары да мошки?

Иван рассмеялся — коротко, глухо, но искренне.

— Нет, к счастью, не снились. Снилось, будто я ел каравай размером вон с ту башню. Он не сладкий, но и не пресный, и очень вкусно пах.

— Вот видишь! — торжествующе сказала я. — Это твоя душенька моё кулинарное творение предвкушала!

— Точно! И как я не догадался? — наигранно изобразил царевич озарение. — Надеюсь, в следующий раз, если опять нежданно усну, каравай из сна на мой стол перекочует. А то царь-батюшка попробовал, а я только ароматом насладился.

— Договорились! — радостно согласилась я.

Он снова тихо рассмеялся, потом вдруг спохватился, будто одёрнул себя, и отошёл вглубь комнаты. Остановился у стола и зачем-то ковырнул столешницу.

— А если серьёзно, Василиса... спасибо.

В его голосе не было ни шутки, ни подвоха. Только искренняя благодарность.

— За хлеб? — уточнила я, сама смутившись от его внезапной серьёзности.

— Да, за хлеб. И... — он запнулся, подбирая слова, — за то, что не дала мне обмануть, как эти… там.

Я не знала, что ответить. Это «спасибо» было ценнее любой хитроумной лести. Вместо слов я просто тихо квакнула в знак согласия.

Наступило долгое комфортное молчание.

Он достал откуда-то душистый пряник, отломил маленький кусочек и, немного помедлив, протянул его мне.

— Держи. У меня тут больше ничего нет, — немного смущённо произнёс Иван, будто оправдываясь. — Я — не гурман, курсаланами и подобным не питаюсь.

Пряничный кусочек перекочевал в мои лапки. Добрый жест царевича оказался невероятно приятным и по-детски милым. И почему-то от него стало тепло под холодной лягушачьей кожей.

— Спасибо, — прошептала я уже совсем без притворства. — А ты не такой уж и дурачок, Иванушка, каким слывёшь.

— С чего ты это взяла-то? — хмыкнул он, снова возвращая на лицо знакомую несерьёзную улыбку. — Я вон и говорить-то толком не умею, всё путаю. Пользы царю-батюшке не приношу.

— Ой ли, Иванушка? — не удержалась я от ехидства. — Ну а если серьёзно, ты не боишься царя?

Царевич пожал плечами, и снова в его движениях появилась дурашливая небрежность.

— А чего мне бояться? Самое страшное, что он может сделать — это начать считать меня умным. А этого, — он многозначительно постучал пальцем по виску, — пока не случится. — Он вдруг нарочито громко и широко зевнул и потянулся. — Что-то я разболтался. Да и спать захотелось. Видимо, опять накатило — от переживаний за завтрашний день. Так что, если я вдруг засну тут, где стою, помни про обещанный каравай.

— Помню, — кивнула я, чувствуя, как усталость и странное, тёплое веселье смешиваются внутри в один клубок. — Спи спокойно, суженый. А я... на звёзды немного полюбуюсь. Хороши они тут, прям как наши.

— Твоя правда, — пробормотал он, устраиваясь на кровати в отведённой мне комнате. — Странно, почему сон так быстро наступает?.. Заколдован я, что ли...