Царевна-Квакушка, или Умом Топи не понять

Глава 16

Иван-царевич

Я должен её отыскать. Пусть она потом меня хоть утопит в своём болоте!

Её танец стоял перед глазами, словно наваждение. И взгляд, устремлённый только на меня. Теперь я с ясностью осознавал: Василиса просила довериться. Как и прежде. А что сделал я? Предал её доверие огню. И ведь не ради власти или выгоды! Ради жалкой, ничем не подкреплённой ревности к отцу. Гнев на себя поднялся чёрным комом, обжигающим и горьким.

Василиса… она была живой. Несмотря на квакушью шкурку, на колдовство, на все свои тайны. В её боли за высыхающие Топи было больше чести, чем во всём нашем своде законов. В её честном ржаном хлебе — больше заботы, чем во всех отчётах бояр о «благоденствии подданных». Она пришла с только ей ведомой загадочной целью, плохого не делала. Лишь глаза нам всем открыла. Даже мне — тому, кто всю свою взрослую жизнь притворялся дураком, чтобы спокойно править Тридевятым царством из тени, заботился о нём, проблемы решал, которые эти… властолюбцы создавали. Думал, что умный. А оказалось, и впрямь Иван-дурак.

Достаточно. Столько лет я играл в бирюльки с государевым именем, латал дыры, которые они драли. Ради чего? Чтобы в итоге самому стать таким же — слепым и жадным до своего, до чужого? Нет. Пусть старший получает этот золочёный сундук с крысами. Пусть отец давится своей «пользой».

А я пойду за моей Василисой — зелёной, с насмешливыми глазами, умеющей слушать, как ругаются птицы. Хоть босиком по всем Топям, хоть в самое пекло. Хоть к самому Кощею в гости.

Отыскав большую котомку, я начал быстро запихивать в неё всё самое необходимое для похода.

Дверь в мои покои распахнулась с грохотом. В проёме стоял отец, а за его спиной маячили недовольные братья.

— Где твоя квакушка? — прогремел отец. — Куда она делась?

— Сбежала, — зло бросил я, продолжая собирать свои вещи.

— Куда сбежала? Почему? — казалось, из ноздрей отца вот-вот повалит дым. Брови на переносице яростно сошлись, кулаки сжались до побелевших костяшек.

— Не доложила, царь-батюшка. Может, тебе известно? Ведь от тебя же сбежала, — язвительно поинтересовался я. После его наглого фарса с «женитьбой» на моей суженой, относиться к нему с прежним смирением стало невозможно. Любому терпению приходит конец.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать, юродивый?! — взревел отец. — Батогов захотел?!

— Как прикажете, — я повернулся к нему всем телом, закинул котомку на плечо и бесстрашно встретил его взгляд. — Мне больше не страшно, царь-батюшка. Я, вроде как, дурак. А дуракам ничего не страшно.

Отвесив небрежный поклон, я направился к двери, но отец преградил мне путь.

— Куда ты собрался?

— Тебе не всё равно, царь-батюшка? — не сдержал я сарказма. — Пойду, куда глаза глядят. Корона твоя мне не по чину, а вот воли захотелось. Может, где мою суженую повстречаю. Могу поклон от тебя передать.

Стоявшие позади братья ахнули от моей дерзости.

— Батюшка, может, стрельцов позвать? А то Иван совсем распоясался, — проворчал старший, но царь, казалось, не услышал его слов.

Он прожигал меня испепеляющим взглядом, будто увидел во мне нечто чуждое и опасное.

— Найдёшь – сюда приведёшь. Она станет моей женой. Такова моя воля.

Я взглянул на царя – на того, кто видел в кудеснице-Василисе лишь «пользу», – и вдруг искренне, по-дурацки улыбнулся.

— Не выйдет, батюшка. Она ведь не из тех, кого можно привести. Она — как погода. Или как правда. Её можно только заслужить. Или дождаться. А вам, кажись, ни того, ни другого не видать.

Пока царь переваривал мою речь, я вскинул котомку на плечо и вышел на поиски своей квакушки.

Первым делом я решил навестить Ягу. Уж больно меня поразил мой талант стрелы калёные за тридевять земель запускать, да так, чтобы «они никуда не попадали». Раз она приложила руку к моей встрече с Василисой, значит, у неё был свой интерес. Вопрос только, какой?

Когда я добрался до полянки Яги-Ягини, тьма стояла кромешная. Да и лес этому всячески способствовал. Прежде в это время в чаще была тишина, будто сама природа отходила ко сну. А сейчас в нём творилось что-то неладное. Птицы шумели, пеньки возникали прямо из-под ног, шишки больно били в спину, ветки цеплялись за лицо. Первую мысль, что леший разгневался, отбросил. Подарок-то ему при входе на высоком пне лежит.

К избушке я подошёл уже изрядно потрёпанный и с расшатанными нервами.

— Избушка-избушка, встань к лесу задом, ко мне передом, — прохрипел я, отряхиваясь от лесного мусора.

Жилище Яги заскрипело и медленно развернулось. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме, держа в руках светоч, показалась моя мудрая наставница.

— Гляди-ка, Иванушка-дурачок! — усмехнулась хозяйка. — Чего пришёл на ночь глядя? Пораньше не мог? Я уже поужинала. С утра приходи, на завтрак.

Беззлобно побурчала старушка и развернулась, чтобы зайти в избу.

— Я тоже рад тебя видеть, Яга-матушка. Специально время подгадывал, пока по лесу дремучему и разгневанному шёл.

— Разгневанному, говоришь? – с прищуром произнесла Яга, полуобернувшись ко мне. – А я-то думаю, чего избу мою ветер качает, с печки чуть не свалилась. А это тебя, недотёпу, нечистая ко мне принесла. Переполошила лесных зверей и птиц.