Царица Шаммурамат. Полёт голубки

Глава 5. Дочь своего отца

На землю Аккада пришёл месяц аддару*.

После зимних дождей глинистая почва превратилась в непроходимую грязь. Под лучами солнца, с каждым днём набиравшего всё больше силы, на вершинах Кедровых гор таяли снега, реки наполнялись талой водой, и уже к середине месяца Великая река вышла из берегов. После разлива месопотамская степь покрылась зеленью, а к концу месяца весна вступила в свои полные права, отметив их молочно-розовой пеной персиковых деревьев, свежей листвой тамарисков, заливистыми трелями птиц в садах, натужным гудением пчёл. Дни становились невыносимо жаркими, и только с мягко спускавшимися на землю сумерками приходила желанная прохлада.

Селение Поющие Колосья притихло и, окутанное вечерней негой, погружалось в сон. Крестьяне рано ложились спать, чтобы пробудиться с рассветом – весна принесла им много забот. Крайняя хижина стояла на крутом берегу Великой реки и выглядела как-то одиноко: то ли потому, что возвышалась над остальными, то ли потому, что в её дворе не было деревьев и даже кустов – лишь торчал обгорелый ствол тамариска. В сумерках сиротливая лачуга с обугленным деревом во дворе имела ещё более унылый вид, чем в дневном свете.

За стеной хижины пел сверчок, в углу тихо и настойчиво скреблась мышь; внутри хижины в котле над очагом булькала похлёбка из ячменя.

Черноглазая девочка, лежавшая на застланной овечьими шкурами постели, не обращала внимания на эти звуки. Подложив обе ладошки под щеку, она внимала мелодичной речи матери. Как всякий ребёнок, она могла без конца слушать старинные сказания и песни, но больше всего она любила те из них, в которых говорилось о владычице богов и людей богине Иштар.

- К Стране без возврата, земле великой, / Иштар, дочь Сина, обратила мысли. / Обратила дочь Сина светлые мысли / К дому мрака, жилищу Иркаллы, / Откуда входящему нет возвращенья, / К пути, откуда нет возврата, / Где напрасно вошедшие жаждут света, / Где пища их – прах, где еда их – глина, / Где света не видя, живут во мраке, / Как птицы одеты одеждою крыльев, / На стенах и засовах стелется пыль...

Маленькая женщина сучила шерсть и неторопливо, нараспев, рассказывала о нисхождении богини любви в загробное царство её сестры Эрешкигаль.

Ану-син не понимала, для чего светлая богиня спустилась в загробный мир и позволила убить себя и почему её возлюбленный, пастух Думузи, не стал скорбеть о ней. Когда она спросила об этом свою мать, та ответила словами, ещё более непонятными для десятилетней девочки: « Эта история учит, что смерть неизбежна, что даже боги не могут уйти от её объятий, если они подвергнут себя опасности подойти к ней слишком близко. А любовь и смерть зачастую идут рука об руку...»

Она также хотела спросить мать, зачем чёрная владычица Эрешкигаль задумала погубить родную сестру, но не успела: в хижину вошёл отец.

С его появлением исчезло очарование тихого вечера, растаяли волшебные краски и звуки, а воздух наполнился чем-то ощутимо тревожным. По стенам, по низкому потолку заметались пугливые тени; сверчок и тот затих, только булькало над огнём жидкое варево.

- Нет мне удачи, – хмуро сказал Сим, подсаживаясь к очагу. – Хоть и приношу исправно жертвы в храм божественной Нинсун*, но не желает она внимать моим мольбам. Сколько сил вложил я в стадо Залилума, о каждой овце заботился как о родном ребёнке, каждого ягнёнка на ноги поставил! За какие же грехи свалилась на мою голову эта напасть? То болезнь уносит овцу из стада, то повадится какой-то зверь таскать по овце едва ли не через день! Что я скажу почтенному Залилуму, когда он не досчитается своих овец?

- Мы ничего не сможем дать ему взамен! – испугалась Баштум, отложив прялку. – И без того уже задолжали ему – даже старый долг покрыть нечем...

На её лице появилось выражение беспомощности и растерянности; уткнувшись лицом в колени, она тихо заплакала.

Пастух сидел молча, с виноватым видом, свесив на грудь голову с длинными спутанными волосами. И только Ану-син казалась отрешённой от всех земных забот: лицо её было безмятежно, взгляд больших чёрных глаз по-прежнему оставался мечтательным.

Неожиданно во дворе что-то зашуршало. Кошка, сидевшая на обгорелом стволе тамариска, влетела в хижину и, ощетинясь, забилась в угол. Спустя какое-то время Баштум услышала тяжёлые шаги и сжалась в напряжённом ожидании. Почуяв недоброе, со своего места поднялся Сим.

На пороге хижины возникла, закрывая собой звёздное небо, громадная фигура человека, с черепом, голым, как яйцо, который держал в руке судейский жезл.

- Ты раб Залилума, пастух его стад? – обратился он к трепетавшему от страха Симу.

- Я раб почтенного Залилума, да подарят ему боги сверх назначенного судьбой ещё пятьдесят лет жизни, – смиренно ответил пастух, сгибая свою худую спину.

- Ты сириец, но тебе известны законы нашей страны, – продолжал лысый с жезлом, угрожающе глядя на Сима. – Согласно законам мудрейшего и справедливейшего среди всех правителей царя Хаммурапи, да сохранится имя его в веках, человек, который имеет на себе долг перед своим господином, должен отдать за серебро свою жену, своего сына или свою дочь. Или же отдать их в долговую кабалу, чтобы они служили в доме своего хозяина три года.

Посланник Залилума обратил свой взор на притихших в углу хижины маленькую женщину и девочку:

- Кого из них я могу увести с собой?

Сим ничего не ответил.

Тогда человек с судейским жезлом подошёл к Баштум и велел ей подняться. Быстрым, но цепким взглядом он окинул жалкое одеяние женщины и через прореху в рубахе заметил волдыри солнечных ожогов и нарывы от укусов финиковых ос.

- Ты стара и слаба – от тебя никакого проку. Умрёшь в кабале – и Залилум потеряет всё, что дал вам взаймы и уже не возместит себе ущерб за скот, – скривился вершитель правосудия. И, повернувшись к девочке, вынес свой приговор: – Она пойдёт со мной!

Баштум словно по сердцу ножом резанули.

Она сорвалась с места, повалилась перед лысым на колени и, цепляясь за его одежду, запричитала: