Царская невеста. Я попала!

Глава 13. Старец Феофил

Старец Феофил по-прежнему сидел прямо, как палка, опираясь спиной о стену. Острые старческие колени выпирали под чёрной сутаной, глаза были прикрыты. Я сидела у его ног, на холодном каменном полу, и смотрела снизу-вверх. Священник же прикрыл глаза, и, по всему видно, переживал острый приступ боли.

— Сильно прихватило? — заботливо спросила я, хотя на уме было совсем другое. Хотелось расспросить поподробнее, как он здесь оказался, почему сидит безвылазно в монастыре? Что думает обо всём об этом?

— Да, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я всё время забываю, что мне лет сто, не меньше. А в моём мире — всего пятьдесят. И спина не болела раньше, и колени гнулись, и пальцы не сводило артритом.

Вот же не повезло! Попасть в тело, которое старше тебя почти вдвое! Да уж! Я сразу начала ценить мой молодой и красивый организм, который впору и будущей царице.

— А как вас зовут на самом деле? — осторожно поинтересовалась я, оглядывая монастырскую библиотеку в поисках чего-то такого, что могло помочь старцу.

— Фёдор я, — пробормотал он.

Я наконец увидела то, что искала — шерстяной плед был сложен в несколько слоёв и постелен на твёрдую деревянную скамью. Я стащила его, а потом помогла Фёдору приподняться, чтобы повязать плед на поясницу на манер пояса из собачьей шерсти. Пусть хоть сухое тепло согреет старые кости, может, и поможет чем.

— А я Марья, что там, что здесь, — представилась я и протянула ладонь для пожатия. — Будем знакомы!

— Расскажи, как ты попала сюда? — попросил Фёдор-Феофил, а сам осторожно встал и поковылял дальний угол помещения. Там я запоздало увидела небольшой очаг, сложенный из серого камня, где незаметно догорал огонь.

— Я — учительница, и последнее, что помню — это как сидела в классе в самом конце мая и заполняла отчётность. И всё… Потом очнулась в этом времени, в Кремле, в опочивальне царской невесты, Марьи Хлоповой. Её, то есть меня, чем-то опоили и выслали в Сибирь, якобы как бесплодную. Я сбежала, и теперь я здесь. Насильно постричь хотят…

— Охохо, — совсем по-стариковски пробормотал Феофил. — Я тоже попал сюда в мае, с тридцать первого числа. Только я тут уже год обретаюсь. Послал Господь такое наказание.

И старец истово перекрестился, глядя на икону Иисуса Христа, прибитую под полукруглым сводом. Строгий лик смотрел равнодушно и всеобъемлюще, как будто знал про нас что-то такое, о чём мы сами не догадывались.

— Я — священник, был им и там, в своём времени, и тут. Только достался мне приход древний, в одном из подмосковных старейших церквей. Когда я там появился в конце девяностых, сердобольные бабулечки принесли туда всё, что больше полувека хранили от советской власти. Иконы, церковную утварь, старые облачения. И рукописи, которые я начал изучать несколько лет назад. За них-то меня Бог и наказал. А может, и наградил, что отправил сюда, откуда они пошли…

Последние слова старец пробормотал слишком уж невнятно, привалившись спиной к тёплой стене.

— Вы считаете, что в этом есть какой-то особый смысл? В том, что нас закинуло в прошлое? — переспросила я о том, что больше всего резануло меня по сердцу. Я ведь тоже ни раз задавалась вопросом — почему я? Почему именно в это время и в тело Марьи Хлоповой? Что такого особенного я должна совершить?

— Конечно! Вот ты почему сюда попала, как считаешь? — спросил он и впился в меня немигающим взглядом своих бесцветных глаз.

— Я… может быть, чтобы прожить жизнь заново? Второй шанс? Может, чтобы… найти любовь? — всё тише и тише перечисляла то, что хранила глубоко в сердце.

— Любовь, — невежливо фыркнул старец и отвернулся. — Всё бы вам, девицам, любовь, да морковь…

Повисла тишина. Я уже пожалела, что открыла ему сокровенные мысли, а он так легко над ними надругался. Но потом Феофил добавил:

— А может, и любовь. Ты там, в двадцать пятом, как? С любовью?

— Да никак… Двадцать лет в школе, всё с детьми да за партой. Отчёты, педсоветы, выездные экскурсии. Сначала мужчин интересных не попадалось, а потом уже они мне не подходили. Я привыкла всё сама, и чтобы никто мне голову не морочил. В сорок лет — одна, ни мужа, ни детей.

— Тогда точно из-за любви. Может быть, найдёшь тут кого? Или женщиной научишься быть, — назидательно сказал старец, подняв во мне волну протеста.

— Я и так женщина! — оборвала я Феофила, а сама мельком подумала о темноволосом боярине. Вот мне такого бы — уверенного да сильного, который жизнь по своему разуменью строит, ни на кого не оглядываясь.

— Ну, по виду так точно женщина, — примирительно сказал он. — А вот степенности в тебе, нежности да тепла — ноль. Где мужчина должен отогреваться да млеть? На твоём остром язычке?

— Теперь и я вижу, что вы в прошлой жизни попом были. Проповеди, смотрю, привыкли читать, — нахамила я, уже почти не сдерживаясь.

— Вот и я о том — язык твой вперёд тебя бежит. Тебе мне перечить не стоит, я тут судьбу твою решаю. Не забывай, на постриг ко мне свели, чтоб я исповедал да причастил. А ты, как дитя неразумное, всё гордость свою пестуешь, словами со мной борешься. Не надо! Лучше подумай, как тебе своего добиться. Лаской да терпением!

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, тяжёлые деревянные створки распахнулись под уверенной рукой игуменьи. Войдя, она затворила за собой дверь и быстро оглядела помещение. Отметила нахмуренного старца, жавшегося к тёплой стене, и меня, понуро сидящую на жёсткой деревянной скамье. Увиденное понравилось.

— Что, владыко Феофил? Перечит? — с вызовом переспросила она, готовая обрушиться на меня с порицанием. Я же, взъерошенная, словно воробышек, прикусила язык и потупила взгляд. Есть, есть правда в словах старца. Язык мой всегда меня защищал, но и губил не раз. Мне бы обдумать, пораскинуть мозгами, но нет — ляпаю то, что думаю, а потом огребаю. С этой игуменьей, пожалуй, лучше вспомнить о том, что я женщина. Дважды женщина!

— Охохо, — невесело заключил старец и перевёл слезящиеся глаза на игуменью. Как там бишь её зовут? Или она не представлялась? — Не успеем мы в три дня её приготовить, матушка. Надобно больше времени. Строптива, нагрешила много. Да и в добровольности сего пострига я сомнения имею!