Царский Подкаст

Глава 1. Не царское это дело — в опенспейсе

Сознание возвращалось рывками, словно меня, Григория Отрепьева, государя всея Руси, вытаскивали из могилы за шкирку.

Последнее, что я помнил, — площадь, полную орущей черни, запах гари и жгучую боль в груди. Крики «Самозванец!» ещё звенели в ушах, но к ним примешивался какой-то мерзкий, ритмичный писк. Не колокольный звон. Не боевой рожок. Что-то дьявольски монотонное.

Я разлепил веки и тут же пожалел об этом.

Прямо перед моим носом светился огромный, гладкий, как лёд на Москве-реке, прямоугольник. Внутри него бегали разноцветные букашки. Я истово перекрестился бы, но правая рука затекла и лежала на каком-то плоском блюдце с бугорками. На блюдце горел адский зеленый огонёк.

В следующее мгновение я осознал, что полулежу в странном кресле на колёсиках, уткнувшись лицом в стол, заваленный бумагами и диковинными шкатулками, от которых тянулись чёрные змеи-шнуры. Голова гудела, во рту стоял вкус дешёвого монастырского кваса, хотя пил я, кажется, фряжское вино.

— Отрепьев! — раздался над ухом визгливый бабий голос, заставивший меня подскочить и едва не опрокинуть светящийся прямоугольник. — Ты совсем охренел, Гриша? Спать на рабочем месте в понедельник утром? Или у тебя отчёт за прошлый квартал уже перед носом Иваныча пляшет?

Я воззрился на говорившую. Это была дебелая баба в мужском кафтане немыслимого синего цвета, обтягивающем телеса так, что смотреть было грешно. Волосы крашены в солому, глаза злые.

— Ты… почто, холопка, на государя своего голос вздымаешь? — прохрипел я, с трудом узнавая собственный голос. Он был какой-то… не такой. Сиплый, без привычной властности. — Аль не признала? Какому ещё Иванычу плясать должен отчёт?

Баба вытаращилась. По её круглому, как блин, лицу поползло выражение крайнего изумления.

— «Холопка»? Ты чё, Гриш, с дуба рухнул? Игры у вас там по сетке, что ли, всю ночь шли? Я тебе сейчас такого «Иваныча» устрою — премии лишишься за такие выкрутасы!

И она, вильнув задом, зашагала прочь, бросив через плечо: — Кофе себе хоть налей, царь-батюшка, а то заснёшь в лузу.

Кофе? Луза? Сетка?

Я медленно, стараясь не делать резких движений, потому как под ложечкой похолодело, обвёл глазами пространство.

Это был не Кремль. Не Грановитая палата. И уж точно не моя опочивальня.

Огромная светлая горница, залитая мертвенным, немигающим светом, сочащимся с потолка. Сотни столов, и за каждым — люди в одинаковых уродливых одёжах. Перед каждым — свой светящийся прямоугольник. По проходам сновали отроки и девицы с бумагами, бросая на меня косые взгляды. Воздух гудел от негромких разговоров, писка и перестука, словно сотни дьяков одновременно скрипели перьями.

Это же… Приказ? Огромный Посольский Приказ? Но почему всё такое… белое, пластиковое и без души? Где иконы в красном углу? Где восковые свечи? Почему на стенах висят картины с нарисованными цветочками, а не лики святых?

Я скосил глаза на свои руки. Тонкие, бледные пальцы с коротко остриженными ногтями, без единого перстня. На левом запястье — ремешок с маленьким блестящим кругляшом, который сам по себе тикал и показывал бегущие цифры. Колдовской хронометр.

Меня замутило. Я снова зажмурился, надеясь, что бесовское наваждение спадёт. В прошлый раз, когда я бежал из Чудова монастыря, тоже мерещилось всякое. Но сейчас всё было слишком чётким, слишком плотным и… пахло. Пахло не ладаном и воском, а смесью затхлой бумаги, пыли и ещё чего-то неуловимо-химического.

— Гриш, ты идиот, конечно, но артист неплохой, — хрюкнул кто-то слева.

Я повернул голову. За соседним столом сидел юнец с жидкой бородёнкой и в стёклышках на носу, похожих на два маленьких оконца в свинцовых рамках. Он тыкал пальцем в свой светящийся прямоугольник, где мелькали люди, одетые ещё более нелепо, чем здесь, и издававшие булькающие звуки.

— «Государя» ты классно изобразил, — продолжал юнец. — Прям вылитый Лжедмитрий. Тебе б озвучку делать, чесслово.

Лжедмитрий.

Слово ударило под дых. Прозвище, которым меня клеймили бояре-заговорщики. Так, значит, и в этом мире меня за самозванца держат? Или…

Я медленно поднялся на ноги. Голова закружилась, в глазах поплыли круги. Я машинально ухватился за край стола и наткнулся взглядом на ещё одно чудо — прозрачную кружку с какой-то бурой жижей. На кружке было написано: «Лучшему сотруднику», а внутри плавала дохлая муха. Я брезгливо отодвинул сосуд. Не хватало ещё отравы в этом царстве теней.

Нужно было понять, куда меня занесло. Я двинулся по проходу, стараясь идти с достоинством, как и подобает помазаннику. Но проклятое кресло на колёсиках предательски скрипело, а пол под ногами был скользким, будто его натёрли воском для смеха.

— О, Гриш, проснулся! — хохотнул какой-то детина, выходя из-за шкафа, и хлопнул меня по плечу так, что я едва не клюнул носом в чей-то стол. — Кофе будешь? Я как раз иду в кофе-поинт.

Кофе-поинт. Ещё одно заклинание.

Я решил рискнуть. Следуя за детиной, я оказался в небольшом закутке, где стояли три чёрных жужжащих идола, источавших пар и аромат, который я помнил по Царьградским рынкам. Только здесь его давали не в медных турках, а… из носатых железных кувшинов.

Детина ткнул пальцем в одну из машин, и та с адским шипением наполнила белую чашку чёрной жижей. Затем он сунул туда кусок белого камня и размешал палочкой.

— Эй, ты чего замер? — удивился он. — Свою чашку потерял? Возьми вон, разовую.

Он указал на стопку бумажных цилиндров. Я с ужасом понял, что они предназначены для того же, что и моя кружка с мухой. Из бумаги! Бумага, которая должна хранить священные тексты и царские указы, здесь шла на одноразовую посуду. Это было кощунство, сравнимое разве что с литургией в отхожем месте.

— Мерзость, — вырвалось у меня. — Бесовское варево в бумаге. Грех.

Детина поперхнулся.

— Слушай, а ты смешной, когда с бодуна, — выдавил он, вытирая рот. — Ладно, бывай. Иваныч через полчаса планёрку собрал, не опаздывай.