царство небесное

"Царство Небесное"

---

КНИГА ПЕРВАЯ. КУЗНЕЦ

---

ГЛАВА 1. СНЕГ, КРОВЬ И ТИШИНА

Франция, провинция Шампань. Зима 1184 года от Рождества Христова.

Она умирала три дня.

Первый день она ещё говорила. Голос её был слабым, как шёпот сухой травы, но слова всё ещё имели вес. Она говорила о том, как они встретились, о том, как он стоял у кузницы, грязный и уставший, а она смотрела на него и думала: «Вот человек, за которым я пойду хоть на край света». Она смеялась, вспоминая, как её отец кричал, что она сходит с ума, что кузнец — не пара дочери барона, что она погубит свою жизнь. А она смеялась ему в лицо и говорила: «Я выбираю его. И если я ошибусь, я буду нести свой крест сама».

Он сидел у её постели и держал её руку. Рука была тонкой, почти прозрачной, как старый пергамент, на котором уже почти не видно букв. Он гладил её пальцы, сжимал их, пытаясь передать ей своё тепло, свою жизнь, своё дыхание. Но она ускользала, как вода сквозь пальцы, и он ничего не мог с этим сделать.

— Балиан, — сказала она, и голос её был похож на ветер, который затихает перед бурей, — ты должен меня простить.

— За что? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, как камень, брошенный в пустой колодец.

— За то, что я ухожу, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке, которая была похожа на тень от крыла улетающей птицы. — Я знаю, что ты будешь винить себя. Не надо. Это не твоя вина. Это просто время. Оно пришло. А я так хотела увидеть с тобой весну.

Он хотел что-то сказать — что весна будет, что она обязательно увидит её, что он принесёт ей первые цветы, как в прошлом году, когда они лежали в поле и считали облака, и она смеялась, и смех её был громче жаворонков. Но слова застряли где-то между горлом и сердцем, превратившись в ком, который нельзя ни выдохнуть, ни проглотить.

— Послушай меня, — сказала она, и голос её стал тише, почти неразличимым, как шёпот ветра в соломе. — Я видела тебя во сне. Ты шёл по пустыне. Вокруг был песок и камни, и небо было таким низким, что его можно было достать рукой. Ты нёс меч, но не сражался. Ты просто шёл. И за тобой шли люди. Много людей. Они смотрели на тебя, как смотрят на того, кто знает дорогу. И там, в конце пути, я видела небо. Не такое, как здесь — серое и тяжёлое, а другое. Оно горело. Оно было живым. Ты должен туда пойти, Балиан. Ты не создан для этой земли. Она слишком мала для тебя.

Он покачал головой. Он не понимал. Пустыня? Меч? Люди? Они жили здесь, в этой долине, где снег зимой и дождь осенью, где пахнет мокрой землёй и навозом, где жизнь течёт медленно, как патока, и ничего не случается. Она бредит, подумал он. Ей просто плохо. Она не знает, что говорит.

Но глаза её были ясными и чистыми. Яснее, чем в тот день, когда они встретились на рынке в Труа. Она стояла у прилавка с тканями и перебирала пальцами полотно, такое тонкое, что сквозь него просвечивали её пальцы. Она выбирала ткань для плаща, она сказала, что хочет сшить плащ для своего отца, который собирается в крестовый поход. Балиан стоял рядом, держа в руках подкову, которую только что выковал для местного барона, и смотрел на неё, забыв дышать.

Она заметила его взгляд и улыбнулась — не кокетливо, не призывно, а просто так, как улыбаются солнцу после долгого дождя.

— Ты кузнец? — спросила она.

— Да, — ответил он, и голос его дрогнул.

— Ты делаешь подковы для лошадей?

— И мечи, — добавил он, и сам не понял, зачем добавил. Мечи он делал редко. Их заказывали только рыцари, а рыцари редко заглядывали в его кузницу.

— Мечи? — переспросила она, и в голосе её послышалось что-то похожее на уважение. — Ты, наверное, умеешь делать их такими, что они не гнутся и не ломаются?

— Они ломаются, — ответил он честно. — Все мечи ломаются. Вопрос только в том, сколько ударов они выдержат.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило его сердце биться быстрее.

— Я хочу, — сказала она, — чтобы ты сделал меч для меня. Не для боя, а чтобы он был красивым. Чтобы его можно было повесить над камином и смотреть на него и вспоминать, что есть на свете вещи, которые не ломаются.

Он сделал этот меч. Красивый? Он не знал. Он сделал его таким, каким она его увидела в своих мечтах — с рукоятью из оленьего рога, с клинком, на котором он выковал узор, похожий на ветви дерева. Она пришла через месяц, чтобы забрать его, и принесла с собой цветы и хлеб. Они сидели на пороге кузницы, смотрели на закат и говорили о вещах, о которых кузнецы и дочери баронов не говорят обычно. Она говорила о небе, о том, что хочет увидеть его настоящим, не серым, а золотым, как в Иерусалиме, о котором рассказывали паломники. Балиан слушал и кивал, а в груди у него росло что-то тёплое и тяжёлое, и он не знал, как это назвать.

Они поженились через полгода. Её отец был против — кузнец? Невестой для его дочери? Нет, это невозможно. Но она настояла. Она умела настаивать. Она смотрела на отца так, что тот отворачивался, и в конце концов он махнул рукой и сказал: «Делай что хочешь. Но не приходи ко мне, когда он умрёт от голода». Он не умер от голода. Он работал. Много работал. И она была счастлива.

Два года счастья. Три года счастья. Четыре...

Она не могла родить. Дважды она была беременна, и дважды ребёнок уходил, не успев родиться. Она плакала по ночам, когда думала, что он спит, прижималась к нему и шептала: «Я не могу, Балиан. Я не могу дать тебе сына». Он гладил её по голове, целовал в лоб и говорил: «Ты даёшь мне себя. Этого достаточно». Но она знала, что это неправда. Она знала, что ему нужен сын. Ему нужен наследник. Ему нужен кто-то, кто продолжит его дело, кто будет стоять у горна, когда он состарится. Она не могла дать ему этого. И это съедало её изнутри, как ржавчина съедает железо.

А потом пришла осень, и она начала кашлять. Сначала это был просто сухой кашель, который она списывала на пыль и холод. Потом кашель стал глубже, влажнее, и в мокроте появилась кровь. Балиан возил её к знахарке, к монаху, к лекарю из соседнего города, который брал золотом за один осмотр. Все они говорили одно и то же: воздух, холод, слабые лёгкие, она слишком много работает и слишком мало ест. Они давали настойки и отвары, но они не помогали. Она становилась всё бледнее и тише, и глаза её всё чаще смотрели куда-то вдаль, туда, где он не мог видеть.