Casa di Pacifica. Дочь убийцы

Глава 1. Тело Ларри Роуэна

Часть 1. Последнее дело Элби Майерса

День на Марсе длится 24 часа и 37 минут. Очевидно, когда мы покидали Лос-Анжелес, эти 37 минут я не учел и теперь не понимал, где начинается день, а где — ночь.

В тот день, — в моей голове, разумеется, — нога человечества ступила на красные пески Марса, а марсианку, которая теперь жила в моем звездолете звали Пасификой Брэдли.

Раковая опухоль по имени Пасифика Брэдли.
Кислотный трип по имени Пасифика Брэдли.
Паническая атака по имени Пасифика Брэдли.

Когда она впервые приснилась мне, мы были на самом краю мира красного песка — я спал в своем «катафалке» (так я шутливо звал свою машину) один, — и Марс освещал сумрачный свет. Вот уже неделю мы слонялись по западному побережью, мой кадиллак дышал смесью из песка и бензина, а теперь Пасифика ушла, потому что узнала все.

Я бы мог бросить ее здесь — меня уже не держали никакие обязательства, никакие клятвы или хотя бы человеческая верность. Но отчего-то я держался рядом с ней.

Мне хотелось на Землю — мне казалось, что я видел ее очертания в синем омуте космоса, — где я должен был словить пулю от Роберта Крейва.

Рассветные лучи пробивались сквозь лобовое стекло — солнце робко прогревало планету, — средняя температура на поверхности Марса -63 градуса Цельсия, но мне все равно было жарко. Мое измотанное страстью тело судорожно сжималось на заднем сидении кадиллака. Постепенно с меня сходила магия ночи, я был в пустыне между Сакраменто и Портлендом — на горе Блэк-Рок.

Вдохнул полной грудью, — без скафандра, — и ясно различил очертания туманного платья, нечто похожее на органзу. Она сидела за рулем. Ее костлявые руки держали руль, но не злобно. Она добродушно спрашивала, кто наш будущий пассажир?

Я не ответил. Не потому, что не знал. А потому, что боялся услышать свой голос.

***

«Если ты урод, то даже самый хороший костюм не спасет тебя» — так говорил мой Босс. В нашей профессии таких было немало, но я осознал это слово во всей полноте его значения, лишь когда встретил Ларри Роуэна. Это был журналист Vogue из Нью-Йорка, тело которого я вез из Малибу всего за неделю до этого жуткого сна о Марсе.

Он готовил репортаж о нашем показе Весна 81-го года, который Casa di Pacifica объявил концом «прошлого века» и началом «нового века моды». Так это обернул сам Ларри, когда Мортимер поделился с ним своим намерением сменить направление Модного дома. Собственно, тогда мы еще не знали, что Мортимер вкладывает в это витиеватое выражение.

Возвращаясь к Ларри, должен сказать, что его намерения оказались для нас самыми что ни есть ясными — материалы, которые он собирал, обрушали все, что долгие годы строил Мортимер. Что ж, мне хватило пары интервью, чтобы понять, куда он копает.

Рассвет гнался за нами гончими — я сбегал от него, ненадолго окунаясь в чернильные озера теней. Я включил радио и, докуривая сигарету, позволял ветру играть с моими волосами, пока я наконец не проснусь.

— Доброе утро ЛА! За окном чудесная погода, 27 градусов! — Да, а волны как раз подходят для серфинга. Ты согласен? — Отличный день, чтобы провести его в Санта-Монике.

Наконец я докурил и прикрыл окно, — я расслышал шевеления на заднем сидении машины. В зеркале я различил признаки жизни и, с трудом оторвав остекленевшие глаза от дороги, постарался обернуться, но различил лишь острые коленки, парящие в воздухе.

— Доброе утро, красавчик! — я убавил звук радио. — Ноги-то спусти.

Вместо ответа я различил лишь невнятный, болезненный вой.

Мне понадобилось посмотреть в самый низ, чтобы различить на краю видений зеленоватое лицо этого finocchio (сам не заметил, как своровал новое слово у Мортимера) — его рот был распахнут в немой панике, а глаза смотрели в пустоту, как у выброшенной на берег рыбы.

Я накачал его барбитуратом — выглядел он пьяным, но первые признаки неестественного сна стали проступать наружу. В таком состоянии он должен был пробыть до завтрашнего утра, а там уже нас было бы не сыскать.

— Как тебе Малибу? А? — злорадствовал я. На моем лице проступила довольная улыбка, но ровно до того момента, пока я не расслышал еще более громкий болезненный стон. Лицо Ларри болезненно искривилось, изо рта потекла слюна.

— Не смей блевать в моей тачке, чувак! Только не в салоне! — я схватился за руль и, ругаясь на всю машину, резко затормозил у обочины, у машины аж жопа подлетела. — Вот же сука!

Я с воплем оббежал машину и решительно подхватил Ларри под руки — уже через мгновение я швырнул эту безвольную тряпку на ограждения, и он с оглушающим ревом исторг всю съеденную за ночь еду.

— Дерьмо.

Несколько минут мы провели в утробном реве, но я мгновенно отстранился от происходящего и поднял голову над проливом — впереди был лишь Тихий Океан, закованный в скалистые, сутулые берега. Горизонт терял свою розовость и наполнял мир тишиной. Мы были совершенно одни.

Внезапно Ларри опасно накренился вперед — я подхватил его под грудь и посмотрел вниз, на анатомию утесов. Они напоминали змеиные клыки, кинжалы, поднятые к небу. На секунду в моем сознании промелькнула картинка: кожаный ботинок, бултыхающийся на поверхности воды. Кожа покрыта солеными ракушками разводов. Он попеременно то наполняется тяжелой морской водой, то выплескивает его пенистые фонтаны обратно в море. Он не в силах уйти на дно.