Целитель для воина

Глава 5

– Подытожим, – Фет сложил руки на столе, сцепил пальцы в замок и чуть подался ко мне. – Ты помнишь детство. Хотя и урывками. Еще помнишь какие-то эпизоды из твоей явно уже взрослой жизни. И, учитывая последнее воспоминание, если суммировать все картинки, в основном, они связаны с детскими играми?

– Эм-м… – я откинулась на спинку кресла. – Ну да. Наверное. Психолог говорил – так я ищу свою точку опоры, эталонное состояние, зону комфорта. Типа это моменты, когда я ощущала себя беззаботно и весело. Вот поэтому я их и помню. Вроде как настолки, ну настольные игры, возвращают взрослым ощущение детства. Аналогично же велосипед, все эти меховые шарики и прочее… По мнению психологов, к которым я обращалась, это способ найти точку опоры в новой жизни тут, цепляясь за самое лучшее и светлое там.

– Наверное, – прищурился Фет. – Психологу, конечно, виднее. Но вот мне кажется, что все куда проще.

– Проще? – я автоматически огляделась, будто пыталась удостовериться, что в приватной кабинке кафе нас никто не услышит. Хотя мы находились на базе АТС – по факту, на секретном объекте. Кто тут станет подслушивать? Да и зачем? Что такого в моих воспоминаниях, что может быть кому-то вообще интересно?

Но почему-то мне дико хотелось, чтобы они оставались только моими… Я даже с Рахом не делилась подробностями. С Шальтрой – да, но она казалась мне ближе. А вот Фету выкладывала все подряд, прямо остановиться не получалось. Говорила и говорила. Некоторые воспоминания смаковала, добавляла деталей, комментировала…

И надо отдать должное дарвийцу – он, действительно, умел слушать.

– Ага.

– Ну моя простая солдатская логика, линейная, как я бы сказал, подсказывает, что ты пытаешься вспомнить нечто о каком-то ребенке. Все, что ты описала, и даже эта цветная вертушка, будто намекает, что ты ищешь ребенка.

– Ребенка? – почти вскрикнула я.

– Да. Может племянника, может сына подруги, а может и твоего собственного ребенка.

Я попыталась свыкнуться, ужиться с этими мыслями, прокрутить их в голове и услышать отклик. Он был. Он звенел. Он звал.

Я выпрямилась.

– Может ты и прав!

– Хорошо. Давай сделаем так. Я узнаю на счет психолога, который работает на спецслужбы и плюс к тому попытаюсь выяснить, кто попал именно с тобой.

– Я тоже хотела от этого отталкиваться. Но мне сказали – все попаданцы помещаются в медицинские капсулы в одном общем исследовательском центре. Никто не помечает, кто с кем и откуда сюда угодил.

– Но разве по дню и времени попадания нельзя это установить?

– Если бы! Аномалии открываются единовременно и очень близко друг к другу. Так, что даже сами ученые и спасатели не в курсе – кто из нас вывалился из одного времени и пространства.

– Ну тогда следует проверить всех, кто угодил в одно с тобой время. Вообще всех.

– Ох-ох. Там были тысячи попаданцев. Тот день оказался особенно урожайным. И, по словам местных, научных светил, этим здорово подтолкнул новые исследования, призванные сделать так, чтобы аномалии впредь не совмещали измерения. Вроде бы уже почти так и есть. Когда образуется брешь, ее как бы сдвигают, чтобы дырки в разных измерениях не совпадали друг с другом.

– Да. Я слышал, что после вас попаданцев практически не поступало. Ну и что? Почему нельзя проверить всех из той тысячи?

– Потому что это запрещено. Это как вторжение в личную жизнь. Те, кто уже разбрелись по вашему миру, восстановились и прочее – все взрослые и работают. Я, в принципе, и на них тоже сосредотачивалась. Но мне сказали – тайна попадания, защита частной жизни и бла-бла-бла. Вспомните конкретно – придете. Про вас те попаданцы не упоминали. А те, кто еще не очнулся – тем более, за семью печатями. Да и капсулы, где они лечатся – экспериментальные и суперсекретные. Их меняют, дорабатывают, чтобы привести пострадавших в норму…

– Понятно. Это оборудование тоже никому нельзя видеть. Нужно конкретно знать – кого ищешь. Ладно. Я попробую и этим вопросом заняться. Может моего допуска хватит хотя бы посмотреть некоторых. Надо попытаться отсеять тех, кого ты не можешь искать. И тогда станет немного легче. А для этого встретишься с психологом.

– Ты так в него веришь?

– Да. Расскажу по секрету, – Фет вскинул глаза к потолку – вспоминал – и сразу опять сфокусировался на мне. – В общем, плазманетики ведь не боги. Мы не горим, и извергаем плазму…

– Хих… извергаете как вулканы.

– Ну да. Просто пришлось, к слову. Но мало кто знает, что у нас есть одно слабое место. Если слишком долго пробудем внутри собственной плазмы, выжигаются воспоминания.

– Получается как у меня – амнезия?

– И хуже бывало. Некоторые не помнили кто они и откуда. Забывали даже профессиональные навыки. Становились беспомощными как младенцы. Так вот те психологи очень нам помогают.

– И ты можешь меня вдруг забыть? Например, переборщишь на задании… Нужно будет больше плазмы для спасения заложников… еще что-то…

Я поняла, что меня это дико пугает. Аж сердце на секунду остановилось.

Фет наклонился, взял мои руки, сжал привычным нам обоим уже жестом. Посмотрел в глаза. Неотрывно. Гипнотически. Очень ласково.

– Нет. Тебя я забыть не смогу.

– Почему? Успокаиваешь? Утешаешь?

– Нет. Это ведь и плохо тоже.

– Почему?

– Ну, а вдруг ты, действительно, попала сюда с мужем и ребенком? Вспомнишь, что очень любила обоих…

– Тогда почему не сможешь забыть?

– Потому что существа или события, которые вызывают у нас сильные эмоции не забываются ни при каких обстоятельствах. Проверено за тысячелетия. Все можно забыть, только не это. Думаешь, среди нас не было дураков с несчастной любовью и дурочек, которые так пытались себе помочь? А потом забывали все: как зовут, где работают, утрачивали знания, умения, но любимых все равно помнили и продолжали страдать…

– Это грустно, – вздохнула я.

Фет мотнул головой.

– Да нет. Нормально. Ну, что? Еще чаю или я провожу тебя до дома?