Целительница для бывшего дракона. Спаси своего сына

1. Черные жилы

— Ножницы, Марта. И уберите от меня эту иглу.

Молодой подмастерье, который уже успел вдеть в толстую изогнутую иглу вощёную нить, замирает возле стола.

— Но рану надо зашить, госпожа Лиза, — осторожно возражает он. — И потуже забинтовать. Чтобы грязь больше не попала.

Я медленно поднимаю на него взгляд.

— Она уже там.

На простыне лежит Бран, рабочий с каменоломни. Двое товарищей привезли его на телеге, перепачканного глиной и каменной крошкой. Голень распорота от колена почти до щиколотки. В глубине раны застряли песок, клочки ткани и тёмные щепки от разбитой вагонетки.

Если сейчас стянуть края и замотать ногу наглухо, через несколько дней Бран может остаться без неё.

— Пить хочу, — сипит он.

— Марта, смочи ему губы. Только немного.

Я перехватываю его запястье и считаю пульс. Частый, но пока ровный. Кожа холодная и липкая. Крови он потерял много, хотя жгут, который наложили товарищи, остановил самое страшное.

— Бран, посмотрите на меня.

Он с трудом разлепляет веки.

— Я здесь.

— Сейчас я обезболю ногу и очищу рану. Будет неприятно.

— Неприятно? — хрипло усмехается он. — Госпожа, я на неё смотреть боюсь.

— Тогда не смотрите. Можете ругаться. Только не кусайте Марту, она мне ещё нужна.

Марта фыркает, а Бран на секунду улыбается.

Я развязываю жгут ровно настолько, чтобы проверить кровотечение. Из повреждённой мышцы сразу выступает тёмная кровь, но пульсирующей алой струи нет. Крупный сосуд, похоже, не задет.

— Жгут больше не затягивать, — говорю подмастерью. — Запишите время. Если передержать, ткани погибнут.

Он торопливо кивает.

Я мою руки щёлочным мылом до локтей, вытираю чистым полотном и беру шприц. Бран втягивает воздух сквозь зубы, когда игла входит в кожу возле раны.

— Это обезболивающий раствор, — объясняю я. — Подождём несколько минут, потом начнём.

— А если не подействует?

— Тогда будете ругаться громче.

Пока раствор работает, я готовлю солевой раствор, слабый йод для кожи вокруг раны, инструменты, чистую марлю и узкую полоску для оттока.

За перегородкой звякает ложка.

Я оборачиваюсь.

Леон сидит за маленьким столом возле окна. Перед ним тарелка овсяной каши с яблоком. Обычно после занятий он вылизывает её дочиста. Сегодня каша почти не тронута.

— Ты почему не ешь?

Сын пожимает плечами, не поднимая головы.

— Не хочется.

— Опять живот?

Он кивает.

Я уже собираюсь подойти, но Бран стонет и дёргает ногой. Возвращаюсь к столу, нажимаю пинцетом на кожу возле раны.

— Чувствуете?

— Давит.

— А боль?

— Почти нет.

— Значит, начинаем.

Я осторожно раздвигаю края раны. Марта держит таз, подмастерье подаёт инструменты. Струя солевого раствора вымывает песок и мелкие камни. Бран несколько раз судорожно хватается за край стола, но ногу не дёргает.

— Смотрите сюда, — говорю подмастерью. — Видите серый участок?

— Да.

— Эта ткань уже не восстановится. Если оставить её внутри, начнётся гниение.

Я удаляю омертвевшие края до здоровой ткани и вытаскиваю щепку, застрявшую между мышцами.

Бран резко выдыхает.

— Всё?

— Самое неприятное.

— Вы это уже говорили.

— Я стараюсь поддерживать ваш боевой дух.

Из-за перегородки раздаётся кашель.

— Мам…

На этот раз голос Леона звучит совсем тихо.

Я выпрямляюсь.

— Марта, посмотри его.

Она быстро подходит к сыну и касается его лба.

— Горячий.

У меня неприятно сжимается под рёбрами.

Утром температуры не было. Только слабость, плохой аппетит и жалобы на тянущую боль в животе. Я решила, что он подхватил лёгкую кишечную хворь у соседских детей. Велела остаться дома, дала питьё и собиралась осмотреть после Брана.

Теперь ждать нельзя.

— Ещё несколько минут, Леон. Я закончу и сразу приду.

Он послушно кивает, но прижимает ладонь к верхней части живота.

Я снова наклоняюсь над раной. Проверяю сухожилия: прошу Брана пошевелить пальцами, согнуть и разогнуть стопу. Движения сохраняются. Боль есть, но сухожилие не перерезано.

Края раны неровные и загрязнённые. Зашивать её наглухо опасно. Я накладываю только несколько редких швов там, где ткань расходится сильнее всего, оставляю узкую полоску для оттока и закрываю всё влажной стерильной повязкой.

— Перевязка утром и вечером, — говорю товарищам Брана. — Если поднимется температура, появится резкий запах, усилится боль или по коже поползёт краснота, сразу везите его обратно. Не лейте на рану спирт, масло и травяную жижу тётушки, которая «сорок лет всех так лечила».

Один из мужчин виновато прячет за спину глиняный кувшин.

Я прищуриваюсь.

— Особенно содержимое этого кувшина.

— Там хорошая настойка, госпожа Лиза.

— Тогда выпейте сами. Брану — вода, бульон и покой.

Марта переносит Леона на кушетку у окна. Обычно он возмущается, что «уже большой». Сейчас только кладёт голову ей на плечо.

Я снимаю перчатки, бросаю их в таз и торопливо мою руки.

— Уведите Брана в малую палату, — распоряжаюсь на ходу. — Ногу приподнять. Дать тёплое питьё. Через полчаса я ещё раз проверю пульс.

Подхожу к сыну и присаживаюсь рядом.

— Посмотри на меня, солнышко.

Леон поднимает глаза. Щёки раскраснелись, губы сухие. Я прикладываю ладонь ко лбу и сразу тянусь за термометром.

— Давно стало хуже?

— Когда ты ногу чинила.

— Почему не позвал сразу?

— Ты была занята.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки.

Почти пять лет, а он уже умеет ждать, чтобы не мешать. Я слишком крепко закручиваю крышку термометра.

— Когда тебе плохо, ты никогда не мешаешь. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я не мешаю.

— Хорошо.

Термометр показывает почти сорок.

Я считаю пульс. Слишком частый. Дыхание поверхностное, будто каждый вдох даётся ему с усилием.