Цена доставки. Старый мир рушится

Глава 1. Возвращение

Поезд пришёл в шестом часу вечера, когда сентябрьское солнце уже цеплялось за крыши. Настя сошла на перрон и остановилась. Чемодан был тяжёлый, лямка сумки натёрла плечо, но она не спешила. Стояла и смотрела, как пар от дыхания тает в воздухе. Утро в дороге выдалось душным, с запахом разогретого железа и чужой еды, а к вечеру похолодало, и теперь пахло сыростью, шпалами и близкой рекой. Проводница, пожилая женщина в синем кителе, уже стояла у открытой двери вагона и поправляла флажок, не глядя на неё. Настя подняла чемодан и пошла через перрон, чувствуя, как от долгого сидения ноют колени.

Вокзал был пуст. У дверей дремала собака, свернувшись клубком на щербатой плитке. Дворник в оранжевом жилете курил, прислонившись к стене, стряхивал пепел в жестяную банку и смотрел куда-то поверх неё, как смотрят на то, что видели тысячу раз. Она прошла через зал ожидания, где пахло мастикой для пола и старыми скамейками, и вышла на привокзальную площадь. Асфальт был в трещинах, в них стояла вода после утреннего дождя. У газетного киоска старуха продавала семечки, и Настя вдруг вспомнила, как в детстве покупала здесь карамельки за рубль.

Улица, ведущая от вокзала к центру, называлась Советской. Настя помнила её шумной, особенно по вечерам, когда люди возвращались с работы, выходили за хлебом в местный магазин, останавливались поговорить у калиток. Ребята возвращались из школы домой, громко разговаривая и обмениваясь впечатлениями от прожитого дня. Девчонки шли под ручку, мальчишки гоняли пустую банку. Летом здесь пахло липой, зимой — печным дымом, и этот запах был таким же неизменным, как старая неработающая водонапорная башня на горизонте.

Сегодня улица была тихая, как в воскресное утро, хотя был будний день. У продуктового горела одна лампочка, и продавщица сидела за кассой, подперев голову рукой; в зале ходили несколько покупателей — женщина с маленьким ребенком и старик в кепке. У кинотеатра окна были забиты фанерой, а старая афиша ещё висела — с выцветшими буквами, с названием фильма, который шёл, наверное, год назад, а теперь никто не помнил. Настя помнила. Они ходили на этот фильм с Верой — кажется, это была мелодрама, и Вера потом плакала, а Настя говорила, что всё это неправда.

Она шла медленно, узнавая каждый дом. Вот магазин, где в детстве она покупала пирожное «язычок». Она вдруг вспомнила его отчётливо, до вкуса: два хрустких слоя безе, посередине — тягучий белковый крем, чуть зернистый от сахара, а сверху тонкие полоски горького шоколада, которые она всегда откусывала первыми. Было так сладко, что сводило за ушами. Магазин ещё работал, но витрина была уже не та: за стеклом стояли не пирожные, а какие-то консервы и пачки макарон. Настя задержалась, вглядываясь. Ей вдруг стало грустно — не из-за пирожных, а из-за того, что исчезла ещё одна мелочь, делавшая город её.

Вот аптека с зелёной вывеской, облупившейся по краям. Вот поликлиника, в которую она ходила на «прогревание» — там, в кабинете физиотерапии, стоял старый аппарат с проводом, пахло озоном, и медсестра Вера Ивановна всегда спрашивала про школу, пока ставила электроды. Вот перекрёсток, где они с подругой Верой всегда встречались перед школой — Вера прибегала запыхавшаяся, с букетом для учительницы, потому что мать у неё держала цветочный. Настя остановилась на этом перекрёстке и постояла немного, глядя на облупившуюся скамейку, на которой они сидели бессчётное количество раз.

Всё было на месте, но что-то ушло. Не разрушилось — посерело. Как будто из города уехала в своё время не только Настя, но и все её ровесники. Молодёжи не было видно вовсе. Никто не шёл с музыкой из телефона, не сидел на лавочке у клуба. Тишина стоялa такая, что шаги отдавались эхом от стен. Только ветер гнал по тротуару обрывок картонки, и где-то вдалеке лаяла собака — такой же привычный звук, как тиканье часов в родительской кухне.

У переулка она остановилась. Пахло хлебом. Тёплым, только из печи. Запах был густой, дрожжевой, он обволакивал и тянул за собой, как в детстве, когда она бегала сюда с мелочью за буханкой. Семейная пекарня её друга детства Антона работала. Она постояла, вдыхая, и почему-то от этого запаха стало легче. Настроение заметно улучшилось. Значит, не всё ещё замерло. Значит, где-то здесь, за этими стенами, ещё крутится тестомес, и Антон, румяный и вечно в муке, вынимает из печи горячий хлеб.

Она пошла дальше. У отцовского хозяйственного горел свет. Витрина была та же, что и три года назад, — зелёная рама, косая надпись «Всё для дома», — но товара в ней стало меньше. На полках зияли пробелы, как будто кто-то убрал половину и не вернул. Она замедлила шаг и тихонько зашла внутрь. Звякнул колокольчик.

Внутри пахло деревом, металлической стружкой и старым картоном — запах, который она помнила с детства, запах, который всегда означал «дом». Отец стоял у прилавка и громко спорил с каким-то мужчиной в рабочей куртке.

— Нет, ты послушай! — отец размахивал отвёрткой, которую держал в руке. — Тридцать лет я здесь. Тридцать! И всегда люди приходили. А теперь что? Сижу, как сыч. Вчера двое зашли, и один просто так. Я тебе скажу, Михалыч, это всё интернет проклятый. Там цены ниже, а я не могу ниже. У меня аренда, свет, налоги.

— Да ладно тебе, Иван Петрович, — отмахивался Михалыч. — Везде интернет. Живут же люди.

— Живут? — отец фыркнул. — Это не жизнь. Это в телефоне сидеть. Раньше люди друг другу в глаза смотрели, а теперь в экраны. Тьфу.

Он увидел Настю и замер. Лицо его, красное от спора, на секунду стало растерянным. Потом он улыбнулся — широко, радостно.

— Настя! Доченька! А я тебя только к позднему вечеру ждал.

— Поезд рано пришёл.

Она шагнула к нему, и они обнялись. От отца пахло железом, табаком и усталостью. Он был высокий, сутуловатый, тёмные волосы разбавляла седина — раньше она была только на висках, а теперь пробралась выше. Петрович, увидев, что разговор окончен, махнул рукой и вышел.