Цена его молчания

Глава 1

Холод пробирается под воротник, и я чертыхаюсь про себя, упрямо натягивая капюшон. Ну вот зачем мне было так затягивать съемку?
Заказчица хотела «что-то легкое, но с драмой». И в итоге я три часа снимала, как она лежит на тротуаре возле кофейни с пластиковым стаканом, изображая страдание после расставания.
Она ревела по бывшему, пока я пыталась поймать хороший свет.
Теперь бы мне кто поймал такси.

Но нет.

Метро уже закрылось, такси не ловится, а идти – еще квартала три.

Рюкзак тянет плечи вниз, в желудке пусто, как будто все, что я ела сегодня, выгорело вместе с терпением.

Ночь, как всегда, пустая и даже не по-своему романтичная, а просто городская. Шума нет. Только рекламные щиты светят в окна спящих квартир и делают улицы фальшиво живыми. Как будто город не спит, а тихонько наблюдает.
Иногда мне кажется, будто у города есть глаза. Теплые, мутные и равнодушные. Он смотрит, как мы спешим, падаем, поднимаемся, обманываем и прощаем. Смотрит – и забывает. И все, что ты в нем делаешь – исчезает без следа.
Или… почти все.

Где-то далеко гудит автомобиль. Капли с крыш медленно и ритмично падают на карнизы, как капельная пытка.

Щелчки неоновых вывесок отбиваются эхом от стен.

Свет от фонарей – расплывчатые золотистые пятна, отражаются на мокром асфальте, растекаются, будто кто-то пролил медленный, вязкий свет.

Меня передергивает от ночной прохлады.

Я ускоряю шаг.

Пальцы зябко сжимаются на ремне камеры, висящей на плече. Она тяжелая. Как будто чувствует, что в ней сегодня не просто фотографии для профиля в социальной сети, а что-то большее.

Металл под пальцами холодный, будто в ней не электроника, а замерзшая душа.

Моя.

Иногда мне кажется, что камера – единственный свидетель моей жизни. Единственный, кто никогда не врет.

На повороте к моему дому – переулок. Узкий, темный, с запахом мокрого картона, канализации и чужих разговоров, будто отголоски неостывших ссор.
Я собираюсь пройти мимо, но – глухой звук.

Словно кулак попал в мясо.

Или сапог по ребру.

Потом мужской голос. Сухой, раздраженный. Потом – еще один.
Я замираю.

Иду дальше?

Или…

Или я просто фотограф. Я ведь должна уметь смотреть.

Я ступаю ближе к переулку. Камеру снимаю с плеча, как будто она – мой щит и сможет меня от чего-то защитить. От чего-то такого, к чему я точно не готова.

Я не думаю.

Просто делаю, как всегда. Моторика работает, пока мозг еще спорит.
Я приседаю за урной.

Мусор пахнет кислым и я машинально задерживаю дыхание.

Я не дышу. Только смотрю.

Сердце – как стрекочущий мотор под ребрами. Плечи тянут к земле, но я упрямо поднимаю камеру.

Трое.

Один – на коленях.

Одет прилично. Костюм только испачкан, грязь на локте. Лицо в тени, но я слышу его глухой кашель. Мужчина держится за живот и плюет на землю.
Двое – стоят. Говорить из них только один. Гулкий бас отражается эхом от стен переулка.

Все в в этих двух выражает спокойствие.

Но какое-то… тревожное.
Как у людей, которые знают, что произойдет через секунду. И им все равно.

Мужчина на коленях говорит. Хрипло, сдавленно:
— Я… я все верну. Клянусь. Мне просто нужно… два дня. Всего два…
Голос его тонет в собственном отчаянии. Он дрожит – от страха, холода или боли – и все это вместе.

Один из стоящих делает шаг. Второй – достает что-то из внутреннего кармана.
Я приближаю.

Зум медленно выдвигается. Фокус цепляется за деталь.
Пистолет.

Я вижу длинное продолжение ствола – глушитель.
У меня перехватывает дыхание.

Я должна отвести взгляд, должна убежать, но…
Щелк.

Мне кажется или затвор камеры слишком громкий.
Но снимаю дальше. Как будто это кадры для фильма. Как будто все не по-настоящему.
Как будто реальность – это просто сцена, а я за объективом, защищена стеклом.

— Я умоляю… — успевает сказать на коленях. Его голос срывается.
Я вижу через объектив, как металл касается его виска.

Псс! — едва слышный звук, будто кто-то хлопнул в ладоши в подушку.
И он глухо падает.

Без крика. Без драматичного жеста. Просто оседает, как пустая куртка.
Голова наклоняется вбок, руки распластались в стороны. Из-под тела на мокрый асфальт тянется темное пятно.

Я не двигаюсь и не дышу.

Я слышу, как кровь стучит в ушах, а камера обжигает руки. Я не дышу. Просто смотрю, потому что НЕ могу НЕ смотреть.
Мне кажется, если я сейчас издам хоть звук – они услышат и следующая пуля будет моей.
Если шевельнусь – почувствуют.

Если моргну – заметят..

И тут один из убийц – тот, что все это время стоял молча и тот, что спустил курок – поворачивает голову.