Цена горизонта

Глава 5. Связь

С берега тянуло солью и гниющими водорослями. Ветер, долгие недели рвавший облака в клочья, внезапно стих. Штиль на этой широте не казался подарком, а скорее, подозрительной тишиной перед новым порывом. «Ком» скользил вдоль темнеющего берега, где обрывы нависали над вспененной полосой прибоя, а за ними, теряясь в сером мареве, тянулись склоны, поросшие древними деревьями.

— Здесь холоднее, чем должно быть, — сказал кто-то из матросов, кутаясь в плащ.

Но Арум знал, что должно быть именно так. Южный Кирон был суров. Над ним висели предзнаменования ледников, не в воздухе, а в самой земле, в горах, чьи пики иногда белели инеем даже при ярком солнце. Иногда с суши доносился отдалённый рёв, словно сам континент страдал, сжимался под давлением будущего.

Они шли уже третью неделю вдоль этой беспокойной, но прекрасной полосы. На утёсах росли деревья, причудливо изогнутые постоянными ветрами. Огромные птицы с чёрными крыльями парили в потоках воздуха, не хлопая крыльями, а просто висели, как знаки над картой.

В одной из бухт-отмелей обнаружили гнездо невиданных существ. Зверей, напоминающих помесь лосося и крокодила. Один из натуралистов предложил взять образец. Сошли на берег, оставили мокрые, тяжёлые следы и, ничего не нарушив, вернулись. Потом долго молчали.

— Здесь… не хочется говорить громко, — признался один из старших. — Слишком живое место.

Арум делал записи сдержанно. Не как учёный, а как тот, кто знает: иногда самое важное не зафиксировать, а уважительно пройти мимо.

На пятый день штиля горизонт стал расплывчатым, словно мир колебался, не море, а сама ткань пространства. Тогда они увидели вдали два огня. Маяк или отражение? И исчезли они прежде, чем их успели различить. Кто-то сказал, что это был обман зрения.

Арум записал:

На этих берегах шумит не только ветер. Здесь говорит сама Земля, вспоминая своё будущее.

«Ком» пересек студёный пролив и впервые за много недель вышел в воды Западного моря, тёмные, спокойные, пахнущие другим ветром. Берега остались позади. Это уже не тот длинный, извилистый путь вдоль скал и ледяных уступов. Впереди прямая дорога к Ильери, домой. Капитан стоял у штурвала молча, вслушиваясь в хруст ветра в снастях, и лишь коротко сказал:
— Уходим от берегов. Пора возвращаться.

Восточное побережье Кирона было оставлено для другого судна — для «Тени». И хоть экипаж «Кома» знал об этом, в глубине души никто не мог сказать наверняка, идёт ли «Тень» по своему маршруту, пересекла ли она Западное море и пробилась ли сквозь штормовые прибрежья. С тех пор как корабли стартовали из Арктии, не было ни вестей, ни знаков. Всё, что оставалось — молиться, чтобы маршрут «Тени» не оказался гибельным.

Перед уходом в открытое море «Ком» зашёл в тихую бухту. Там, в полутени прибрежных деревьев, вода была холодной, но чистой. Команда пополнила запасы, просушила снасти, сменила гнилые канаты. Кто-то смеялся, кто-то пел. Гулкие шаги по трапу, запах соли, лёгкий бриз с гор. Впервые за долгое время лица были светлы, как будто все почувствовали, что это не просто новый этап. Это дорога домой.

Корабль вышел из бухты под звон якорной цепи, и когда последний отблеск леса скрылся за кормой, все смотрели вперёд. На северо-восток. В сторону Ильери.

Спустя три месяца плавания от побережья Кирона море стало иным. Густым, серо-зелёным, пахнущим тиной и гнилыми водорослями. Ком уже несколько дней шёл вдоль западного побережья Великой Африки — родного континента, чьи очертания уже давно перестали быть загадкой. Карты этих мест капитан знал почти наизусть. Шесть лет назад отсюда возвращалась первая большая экспедиция из трех кораблей, прошедших весь юг, огибая материк, прокладывая путь вдоль его берегов. Из них вернулись только два.

О третьем судне знали немного. Шторм настиг его у западных отмелей, где океан становится предательски мелким, а подводные гряды тянут когти к самым килям. Вихрь воды и ветра унес корабль от остальной эскадры. После тишина. Ища его, посылали разведчиков, снаряжали лодки, но тщетно. Шторм закрыл за собой устья рек и бухты. Спустя два месяца поиски свернули. В отчётах писали: «Погиб со всем экипажем. Причины не установлены».

Но «Ком» не верил в отчёты.

Они увидели это в безлунный вечер, когда небо слилось с водой, и только всплеск волн на рифах разбивал тьму. Сначала показалось… коряги или выброшенный ил. Но когда команда подошла ближе, и факелы осветили неровные силуэты, стало ясно: это было дерево. Обожжённое, вымытое, старое, но несломленное. Палубные доски, вросшие в кораллы. Железные гвозди, искривлённые от времени. Куски такелажа, перепутанные с водорослями.

— Это корабль, — сказал кто-то шёпотом.

— Не целый, — поправил другой. — Обломки.

Но капитан уже знал.

Он сошёл на скользкие рифы сам. Вглядывался в клочья парусины, в остатки шпангоутов, в очертания давно поглощённого моря конструкта. Здесь всё говорило не только о гибели, но и о сопротивлении. Корабль не затонул мгновенно. Его бросало, ломало, терзало. И всё же он держался. До последнего.

Позже, на борту, матросы нашли человеческую кость. И обломок медного компаса, в корпус которого были вбиты начертания, не совпадающие с новыми системами. Именно такие использовали в той старой экспедиции, той самой, шестилетней давности.

— Это он, — сказал старший штурман. — «Мелур».

Имя прозвучало как эхо. Именно так назывался третий корабль. Самый большой, самый медлительный, самый тяжёлый. Его считали навсегда потерянным. Но теперь, стоя на краю рифов, под свист ветра, пахнущего солью и забвением, Ком понимал: он дошёл. Пусть не до гавани, но до края своих сил — и умер здесь.

Капитан долго молчал. Потом сказал только:

— Мы поставим знак. Не как надгробие, а как веху. Здесь заканчивается первый путь. И начинается новый.

И команда, не спрашивая, принялась за дело. Надгорбие тоже сделали и похоронили все найденные останки.

Когда последние обломки разбитого судна были осмотрены и записаны в журнал, команда «Кома» уже собиралась поднять паруса. Ничего нового, только перекрученные балки, следы пожара и солёная тишина, в которой чувствовалось чужое несчастье.