Цена моей крови. Наследие

Глава 1. Тот берег

🔥Новинка
Книга доступна по ссылке - https://litnet.com/shrt/9_oS

_______________________________________________________

Снег под его поднятым ботинком осыпался крошкой, тонкой струйкой через край, долетал до воды и не разбивал её, и это Кэлан видел так подробно, так медленно, будто из времени вынули пружину: каждую снежинку отдельно, как она отходит от кромки, как падает, как ложится на чёрное и не тает, потому что вода была холоднее снега.

Поверхность озера была ровной.

Он стоял на краю с поднятой ногой, как стоят на пороге, за который нельзя, и в груди у него было то тонкое, ровное, холодное, чему за триста двадцать лет он так и не подобрал названия и чему в эту секунду название было не нужно, потому что оно звучало само, одним словом, без интонации.

Снова.

Снова вода сомкнулась, снова ровно, снова я стою на берегу, а того, кто был на берегу со мной, уже нет, и всё, что мне осталось, — это ровность. Он знал эту ровность наизусть. Он прожил в ней триста двадцать лет, как живут в доме, из которого вынесли всё, но не снесли стен. Тело, у которого был один-единственный закон — не входить туда, откуда уже однажды вышел пустым, — держало ногу в полудвижении и не отдавало её обратно, и Кэлан смотрел, как последний снег с носка ботинка долетает до чёрного и гаснет в нём без следа, и не мог ни опустить ногу на склон, ни поставить её назад.

Одна минута. Он их не считал. У него внутри что-то считало за него, старое, механическое, то, что заводили шестьсот лет и что не останавливалось никогда: круг по воде, второй, третий, всё шире, всё слабее, и вот уже нет никакого круга, только гладь, и гладь эта была хуже всякого крика.

Две минуты.

Он думал об Эларе не словами. Слов там не было давно, слова истёрлись, осталась одна форма — как встаёт вода после того, как в неё уходит человек, которого ты любил тихо, постепенно, как зима, незаметно, пока не везде холодно. Тогда он тоже стоял. Тогда он тоже не вошёл. Он вышел из той воды однажды пустым и пообещал телу, что второй раз не войдёт, и тело триста двадцать лет держало обещание честнее, чем держат присягу, и держало его сейчас, над этой водой, над этой девчонкой, которую он купил за кровь и которую не собирался любить и которую, оказывается, уже.

И вот на этом — на слове, которого он себе не сказал, но которое встало в нём целиком, как встаёт кость на место, — что-то в нём переломилось не в ту сторону, в какую ломалось триста двадцать лет.

Не решение. Он не решал. Решать было нечем: та часть его, что решает, ещё стояла на берегу и смотрела на ровную воду. Сломалось ниже, в теле, в том, что старше воли, — сломался сам закон, единственный, на котором держалось триста двадцать лет покоя: не входить. Тело, которое три минуты назад остановило ногу, вдруг рвануло её вниз, на склон, само, против всего, чему само себя учило, и Кэлан пошёл — не пошёл, обрушился, — по крутому пятнадцатиметровому склону, тем самым путём, которым час назад ушла в воздух она, плечом, боком, не разбирая, сшибая камни и редкие сосенки, и последнее, что успела сказать та его часть, что осталась наверху, было спокойным и почти брезгливым: поздно.

Он ударился о воду не как ныряют — как падают.

Чёрное сомкнулось над ним, и это было не холодно — холода он почти не чувствовал давно, — это было тяжело, плотно, как если бы его накрыли не водой, а самой зимой, всем её весом сразу. Свет остался наверху тонкой серой коркой, снизу не было ничего. Он раскрыл глаза в этой черноте и ничего не увидел, и тогда перестал искать глазами и начал руками, широко, слепо, вычерпывая перед собой воду, слоями, как выгребают из-под завала, и вода отдавала руки назад пустыми, слой за слоем, пустыми, пустыми.

Он ушёл глубже. Дно здесь падало сразу, он знал это озеро, знал, что у берега метр, а через два шага — десять. Она была где-то между. Тяжёлая дублёнка, набравшая воды, тянула её вниз ровно, без спешки, как тянет всё, что перестало держаться за поверхность, и Кэлан пошёл за этой тяжестью вниз, туда, где давление легло на уши и виски, и там, в самом низу серого, руки нашли не её — мех. Скользкий, разбухший, чужой на ощупь мех дублёнки, и он взял его в кулак, и дёрнул к себе, и в мехе была она.

Он поднимал её долго. Дольше, чем должен был, потому что вода не хотела отдавать и дублёнка тянула их обоих обратно, и Кэлан на середине подъёма сделал единственное разумное, что сделал за эти минуты, — левой рукой, не глядя, содрал с неё это, тяжёлое, намокшее, спустил с плеч, и дублёнка ушла вниз, в чёрное, медленно, распахнутая, как что-то живое, что решило остаться, а он с тем, что осталось у него в правой руке, пошёл вверх, к серой корке, и пробил её головой, и вдохнул за них двоих.

На берегу он положил её на снег, на спину.

Она не дышала.

Лицо было не бледное — серое, тем серым, которого он навидался за шестьсот лет и которое ни с чем не спутаешь: не бледность живого, которому холодно, а тот цвет, что приходит, когда под кожей перестаёт идти кровь. Губы разошлись. Из угла рта вытекала вода, тонкой ровной ниткой, не толчками — ровно, а ровно значит, что не откашливается, значит, легко полны, значит, времени нет.

Кэлан не думал о том, что делает. То, что он делал, он умел дольше, чем существовала медицина, которая это описала: перевернул её набок одним движением, ударил ладонью между лопаток, раз, другой, жёстко, без жалости к рёбрам, потому что жалость к рёбрам сейчас была бы другим именем смерти, и вода пошла — не ниткой, толчком, потом ещё, чёрная, пахнущая илом и железом, и он бил дальше, ровно, считая про себя не по-русски, на языке, которого в этом доме не знал никто, старом счёте, которым отсчитывали удары те, кто учил его этому счёту.