Цена Молчания

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ: Цена покорности

https://litnet.com/shrt/lKjX

Ева

Апрельское утро в этом доме всегда начинается одинаково — я просыпаюсь за несколько минут до будильника и какое-то время лежу, не открывая глаз, прислушиваясь к тому, как просыпается всё остальное. Сначала просыпается отопительный котёл в подвале — он гудит низко, мягко, как очень терпеливое животное. Потом — Тамара Викторовна на первом этаже, её тихие шаги по плитке у кухни, скрип старого крана, журчание воды в чайнике. Потом — птицы за окном моей спальни, которые в этом году прилетели раньше обычного, и теперь живут в большой берёзе у забора и каждое утро устраивают негромкий, но настойчивый совет.

Мира просыпается последней. Это её привилегия шестилетки — досыпать, пока взрослый мир собирается без неё. Я даю ей эту привилегию каждое утро, потому что знаю, что у неё впереди десятилетия, в которые ей придётся вставать раньше всех. Пусть хоть детство будет про сон до семи тридцати.

В семь сорок я открываю глаза. Свет за тонкими льняными занавесками не яркий, тот самый ранне-весенний свет, в котором ещё помнишь зиму, но уже знаешь, что снега больше не будет. Я лежу на спине, на правой стороне своей очень большой кровати, и какое-то время рассматриваю белый гладкий потолок без трещин. Я всё ещё не привыкла к этому потолку, хотя живу здесь третий год. У него нет истории, и мне это нравится — у меня в жизни и так слишком много потолков с историей.

Потом я встаю, надеваю кимоно — простое серое кимоно из плотного хлопка, которое я купила в Киото четыре года назад на одной выставке ювелирных изделий, куда меня позвал клиент, — и иду босиком по тёмному паркету в комнату Миры. Дверь приоткрыта на ширину ладони. Я заглядываю в щель и вижу её спутанные русые волосы на подушке, одна ее рука под щекой, другая обнимает старого медведя по имени Григорий. Это её первая игрушка, ещё из роддома. Я не знаю, почему она назвала его именно так. Просто однажды утром Мира объявила, что медведя зовут Григорий, и точка.

Я не вхожу. Я даю ей ещё двадцать минут. Возвращаюсь к себе в спальню, заплетаю волосы в свободный узел и спускаюсь на кухню.

— Анна Сергеевна.

Тамара Викторовна никогда не привыкнет называть меня Евой, хотя я просила её об этом раз пятьдесят за последние три года. Она зовёт меня моим официальным именем — Анна, потому что в моих документах я действительно Анна. Ева — это домашнее, оставшееся с детства. Это редкое неудобство, к которому я привыкла. Тамара Викторовна — единственный человек в доме, для которого я Анна Сергеевна.

— Тамара Викторовна.

— Мира ещё спит.

— Я знаю. Пусть спит. Я кофе сама.

Она не уходит. Стоит у плиты в фартуке, и смотрит на меня так, как смотрит человек, который шестьдесят лет проработал в школе с детьми — поверх очков, ровно, без оценки, но с очень определённым подозрением. Я знаю этот её взгляд. Он значит: «Анна Сергеевна, что-то с вами не так, и я уже неделю это вижу, но не хочу беспокоить».

— Тамара Викторовна. Спрашивайте.

— У вас был вчера тяжёлый день?

— Тяжёлый.

— Звонки опять?

Я молча беру турку и насыпаю кофе. Очень мелкий помол, я люблю мелкий, такой, что на гуще можно гадать. Наливаю воду из фильтра. Ставлю на маленький огонь. Только потом отвечаю — спиной к ней, глядя в темнеющий медный бок турки:

— Звонки опять.

— Анна Сергеевна.

— Я знаю.

— Андрей Львович знает?

— Сегодня скажу.

Она кивает. Я слышу за спиной это движение, по тому, как шевельнулся воротник её блузки, по тому, как чуть скрипнула половица. Тамара Викторовна одобряет. Если уж кому-то говорить о таких вещах, то именно Андрею Львовичу — у него хватка человека, который пятьдесят лет работал в системе, в которой неудобные вопросы решались тихо и без следов.

Кофе закипает. Я снимаю турку с огня, не давая шапке подняться слишком высоко — мне нравится, когда пена остаётся на верху, плотная, как маленькая корона. Переливаю кофе в чашку и подхожу к окну.

Сад за окном — мой первый и единственный сад в жизни. До этого дома я никогда не жила там, где у меня был бы сад. В Москве у меня были квартиры, последняя — большая, с двумя гардеробными и видом на Москва-Сити, в которой Мира провела свои первые три года. Потом я поняла, что моя дочь растёт в квартире, в которой её мать не успевает её видеть, потому что от консьержа на ресепшен до моего этажа — две минуты, и в эти две минуты я успеваю принять ещё один звонок, а Мира остаётся с няней, и я возвращаюсь после её отбоя. Я продала эту квартиру в один день. Купила этот дом за две недели. Переехала за месяц. Это был самый быстрый и самый правильный поступок последних семи лет — я говорю об этом без преувеличения.

В саду под берёзой стоит старая деревянная скамейка, на которой Мира любит сидеть с книгой. На траве лежит её велосипед, оставленный со вчерашнего вечера. У пруда — двое моих охранников, Илья и Сергей, которых я наняла два года назад через серьёзное агентство; они отрабатывают свою смену добросовестно, обходят периметр, проверяют камеры. Илья как раз делает свой утренний круг.

Я делаю первый глоток кофе. Очень горький — слишком много на одну чашку, я не рассчитала. Глоток обжигает.

И вдруг я понимаю отчётливо, что в этот самый момент моя прежняя жизнь делает свой последний шаг по этому полу. Пока ничего не произошло. В гостиной не звонит телефон. Я еще не поднялась наверх к Мире. Я не села в машину, что бы поехать к Андрею Львовичу. Пока что двое мужчин, которых я не видела семь лет, едут где-то по своим утренним делам и не знают, что к вечеру окажутся в моём коридоре.