Цена отступницы

Глава первая: Булочка для бездомного ангела

Сон, который пахнет корицей

Ей снился ветер.

Не тот колючий, что режет лицо в их поместье зимой, и не тот теплый, что гонит пыль по улицам Неаполя в августе. Тот ветер был каким-то древним, сотканным из запаха свободы и жареного теста. Во сне Джейн снова стала маленькой — такой крошечной, что подол её белого платья касался травы, а мир казался огромным и незлым.

Она стояла у кованой ограды их старого дома, того, что отец продал много лет назад, когда началась большая война между семьями. За оградой был не город, а картинка из запретной книжки — шумная улица, где обычные люди покупали обычные вещи. Там, на пыльном бордюре, сжавшись в комок, сидел мальчик.

Его лицо было грязным, в разводах, будто он плакал, а потом валялся в земле. Волосы — спутанные черные нити, а глаза… даже сквозь пелену сна пятилетняя Джейн помнила эти глаза. Ледяные, чужие, с таким количеством боли, которого не должно было быть в десятилетнем ребенке. Он смотрел на неё волчонком, которого прижали к стенке.

«Ты потерялся?» — спросила детская Джейн, сжимая в руке булочку с корицей, которую украла со стола, пока повар отвернулся.

Мальчик не ответил. Он просто смотрел на булку. Не жадностью, а диким, голодным расчетом. Таким взглядом старые бойцы смотрят на врага перед решающим ударом.

«Держи», — она протянула руку через прутья. Ей было страшно, но почему-то казалось, что если она этого не сделает, то небо упадет на землю.

Он взял. Медленно, словно боясь обжечься. А потом его губы дрогнули, и он прошептал то, что она забыла на двадцать лет, но что вдруг всплыло сейчас, во сне: «Я запомню тебя, принцесса».

В реальности она тогда засмеялась и убежала, потому что мама звала обедать. А во сне его фигура начала таять, как дым от сигары, и ветер снова завыл, превращаясь в чей-то ледяной шепот: «Ты заплатишь за свой выбор, Джейн. Все мы платим».

Резкий вдох. Глаза открыты.

…Черт.

Джейн села на кровати так резко, что шелковая простыня сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все еще стоял тот самый мальчик. Она провела ладонью по лицу, прогоняя наваждение.

Пять лет. Ей было пять лет, когда она сунула булку бездомному мальчишке за забором. Глупый, сентиментальный поступок, за который ее тогда отругала няня: «Не подходи к чужакам, синьорина, они опасны». И всё. Двадцать лет прошло. Почему сейчас? Почему сегодня?

— Потому что нервы ни к черту, — прошептала Джейн своему отражению в темном стекле окна.

Она подошла к огромному, в полстены, окну, раздвинула тяжелые бархатные шторы. За окном раскинулся Милан. Серый, холодный, с острыми шпилями соборов и такими же острыми углами закоулков, где каждую ночь кого-то убивали. Ее мир. Мир мафии.

Где власть равна закону, а закон неподвластен власти.

Здесь не было полиции в привычном понимании. Были «уважаемые люди», были «семьи» и был «кодекс чести», который нарушали чаще, чем дышали. Сильный пожирал слабого — это не метафора. Это ежедневная биржа, где валюта — жизнь. Отец рассказывал ей это в двенадцать лет, когда впервые взял на «дело», заставив смотреть, как человека закатывают в бетон. «Запомни, Джейн, — сказал он тогда, стирая кровь с ее щеки. — Ты либо волк, либо овца. Третьего не дано».

Она стала волчицей. Но даже волчице не дано выбирать стаю.

Джейн отошла от окна и взглянула на себя в трюмо. Тяжелое, резное, с пожелтевшим от времени зеркалом. Из него на нее смотрела та, кого природа наградила всем, кроме свободы.

Она была красива той опасной, роковой красотой, которая сводит мужчин с ума и губит империи. Темные, почти черные волосы тяжелой волной падали на плечи, контрастируя с молочной, фарфоровой кожей, которая никогда не видела солнца — не для принцессы мафии валяться на пляже. Но главное — глаза. Большие, чуть раскосые, цвета грозового неба перед рассветом. В них была глубина, которая пугала даже ее отца. В них была душа, которую никто не спрашивал.

«Красивые глаза, — горько усмехнулась она. — Красивая клетка».

Быстро, с армейской четкостью, которая выработалась годами контроля над эмоциями, Джейн умылась ледяной водой, затянула волосы в низкий, строгий пучок (не дай Бог спуститься к завтраку распущенной — отец увидит в этом слабость) и надела простое черное платье без единого украшения. Траур по брату, который длился уже одиннадцать лет, она носила в душе, а не на одежде.

Боаз. Ей было четырнадцать, когда его принесли домой. Ему — девятнадцать. Отец взял его на «разборку» между семьями — очередную кровавую бойню за контроль над портом. Боаз был старшим, наследником, его готовили стать боссом. Но пуля не разбирает титулов. Она вошла прямо под левую лопатку, когда Боаз прикрывал отца.

Джейн помнила каждую секунду. Как мать кричала так, что стены дрожали. Как отец, впервые в жизни, плакал — молча, страшно, уткнувшись в мертвую руку сына. И как она сама, маленькая девочка, смотрела в потолок и понимала: детство кончилось. В тот самый миг. С тех пор она научилась не плакать. Научилась слушать. Научилась просчитывать ходы на три шага вперед. Но право голоса ей не дали.

Завтрак, который разрушил все

Она спустилась вниз по мраморной лестнице, ступая бесшумно, как кошка. В огромном обеденном зале витал запах жасмина и дорогого табака. Служанки — молчаливые тени в черных передниках — уже расставляли серебряные блюда.

В гостиной, у камина, сидел ее отец, Грейсон Каморра.

Ему было под шестьдесят, но выглядел он на все семьдесят. Война с другими семьями высушила его, превратила в скелета, обтянутого дорогой тканью костюма. Седая щетина, ястребиный нос, и глаза — такие же, как у Джейн, небесно-голубые, но промерзшие насквозь. Он не заметил, как она прошла мимо. Или сделал вид.

Джейн свернула в оранжерею — стеклянный коридор, ведущий в сад. Ей нужно было пять минут тишины. Пять минут, чтобы не видеть эту роскошь, пропитанную кровью. Она смотрела на пожухлые розы, на серое небо и думала о том мальчике из сна. Где он теперь? Умер, наверное. Или стал таким же, как все они.