Цена равновесия

ГЛАВА 8: Испытание ветром

Заоблачные Пики не были просто горами. Они были живым существом — древним, безразличным и бесконечно могущественным. Их вершины, пронзающие свинцовое небо, казались не скоплением камня, а кристаллизовавшейся магией, отвердевшей за миллионы лет. Воздух здесь был густым, как расплавленный аметист, и колким, будто насыщен осколками стекла. Каждый вдох обжигал лёгкие ледяным огнем, каждый выдох превращался в хрустальное облачко, которое ветер — вечный хозяин этих мест — срывал и разрывал в клочья с жестокой беспощадностью.

Этот ветер был не просто движением воздуха. Он был голосом Пиков. Он не выл и не свистел — он шептал. Его шёпот проникал в самое нутро, в самые потаённые уголки сознания, шевеля там тёмные, забытые страхи, пробуждая сомнения, о которых не смели думать даже в ночных кошмарах.

Первые шаги по осыпающемуся склону стали первым предательством. Тропа, чётко видимая секунду назад, внезапно раздваивалась, а то и вовсе обрывалась в туманную бездну, заставляя их карабкаться по отвесным скалам, впиваясь в камни онемевшими пальцами. Камни под ногами на мгновение становились зыбкими, как песок, чтобы в следующий миг обрести твёрдость гранита, едва не ломая кости.

Но физические преграды были лишь цветочками. Но настоящая пытка начиналась внутри. Если в Долине Павших Звёзд эхо битвы богов показывало им кошмары возможного будущего, то Заоблачные Пики копались в чём-то более древнем и болезненном. Они вытаскивали наружу призраков прошлого, самые глубокие, зарытые в подсознании страхи и травмы, и заставляли проживать их снова, в тысячу раз острее.

Для Лиры мир превратился в оглушительный, хаотичный водоворот наложенных друг на друга реальностей. Её дар, всегда бывший её проводником и защитой, стал источником невыносимой муки. Она не могла погасить этот безумный поток, обрушившийся на неё без спроса и жалости.

Она видит Каэла. Но не того, что шёл рядом, сжав кулаки от напряжения. Он — огромный, покрытый теневой чешуей зверь с горящими серными глазами. его когтистая лапа, точь-в-точь как на древних фресках, изображающих первых драконов-тиранов, сжимала сапфировое яйцо. Раздаётся оглушительный, отвратительный хруст, и по скорлупе, словно молнии, бегут трещины. Изнутри доносится тонкий, детский стон, полный боли и упрёка — именно к ней.
— Нет... — вырывается у неё хриплый шёпот. Она инстинктивно прижимает к груди свёрток, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

В следующем видении перед ней возникает призрак того, чего у неё никогда не было. Женщина с тёплыми глазами и мягкими руками, пахнущая хлебом и безопасностью. Она поёт колыбельную, которую Лира никогда не слышала, но которую узнаёт каждой клеточкой своей сиротской души. Это мать. Та, чьё лицо она пыталась вспомнить в тысячах ночей, чьё отсутствие было первой и самой глубокой раной. Женщина протягивает к ней руки, и Лира чувствует, как по щекам текут горячие, детские слёзы. Но в тот миг, когда их пальцы вот-вот соприкоснутся, женщина начинает блекнуть, становясь прозрачной, как дым. «Прости, что оставила тебя одну», — шепчет она, и её голос растворяется вместе с формой. Остаётся лишь леденящая пустота, знакомая с первых дней жизни в приюте.
— Не уходи... — стонет Лира, спотыкаясь и едва не падая. Пустота в груди становится физической болью, старой, как она сама.

Затем она видит, как Рекс, прислонившись к скале, с своей вечной язвительной усмешкой. Но из его груди торчал обломок того самого ножа, с которым она скиталась в Приюте, первого её оружия, а по тёмной ткани его одежды расползается алое пятно. Он кашляет, брызгая кровью, и его взгляд полон не ненависти, а разочарования. «Я же говорил, дикарка... Слишком много в тебе человеческого... Слабость...»
— Замолчи! — вслух кричит она, зажимая уши, но голоса звучат не снаружи, а внутри её черепа.

А между этими яркими кошмарами — калейдоскоп чужих жизней, обрывки агоний, крики, смех, проклятия, сливающиеся в оглушительную, безумную симфонию, которая рвёт сознание на части, не оставляя ни клочка тишины.

Она шла, сжав виски пальцами так, что ногти впивались в кожу, пытаясь хоть как-то собрать себя в кучу, отгородиться от этого ада. Но видения прорывались сквозь любую защиту. Скала перед ней могла внезапно показаться грудой бледных, искажённых ужасом лиц, а безобидный горный ручей — бурлящим потоком из крови и слёз.

Каэл сражался со своей собственной, не менее страшной битвой. Его драконья кровь, обычно дремлющая глубоко внутри, здесь бурлила, кипела и восставала. Древняя, дикая, первозданная магия Пиков ощущала в нём чужака — не человека, не дракона, а нечто третье, неправильное, чудовищное. Она давила на него всей своей невообразимой тяжестью, пытаясь либо сломать, либо подчинить, либо вышвырнуть прочь со своей территории. Кости ныли от невыносимого напряжения, под кожей бегали мурашки, словно полчища насекомых, а в ушах стоял низкочастотный гул, призывающий пасть ниц, признать свою ничтожность перед истинными хозяевами этих мест.

Он видел, как страдает Лира. Видел, как её взгляд заволакивает безумием, как её тело содрогается от каждого нового видения. Желание схватить её, встряхнуть, прижать к себе и защитить от всего мира было физически мучительным. Но он сжимал зубы до хруста. Любая попытка прикоснуться к ней сейчас, в его нестабильном состоянии, могла обернуться катастрофой — его собственный, дикий, неконтролируемый выброс энергии мог добить её ослабленную психику.

Их спасением стали короткие, обрубленные фразы, которые они бросали друг другу сквозь стиснутые зубы, как тонущие — спасательные канаты.

Лира, споткнувшись о камень, который ей померещился окровавленной детской рукой, едва удержалась на ногах. Её лицо исказилось гримасой ужаса и отвращения.
— Не... это нереально... всё... не так... — её голос был хриплым, разбитым.

Каэл, чувствуя, как его собственная кожа на спине горит и трещит под намёком на проклёвывающиеся крылья, рявкнул на неё, заставляя сосредоточиться на звуке его голоса, на чём-то реальном:
— Фокус! На меня! Иди ко мне, чёрт возьми! Шаг за шагом!