Цена свободы

ГЛАВА 1. Цена благодарности

Мне снова снится ремень.

Тот самый, широкий, с тяжелой, тусклой латунной пряжкой, которая всегда пахла кислым перегаром, дешевым табаком и потом. Во сне мне снова четыре года. Я стою на ледяном, некрашеном полу старого деревенского дома, широко расставив ноги, закрывая собой маленького, съежившегося Игоря, которому еще нет и года. Он плачет от громкого, бессвязного рева отца.

Мой отец не всегда был таким. Мама рассказывала мне это шепотом, вытирая синяки, когда он в очередной раз засыпал мертвым сном после дебоша. Раньше, до армии, он был веселым балагуром. Он красиво ухаживал за ней, а она, молодая и влюбленная, сбегала к нему на тайные свидания, веря в сказку. Она ждала его из армии. Но он вернулся с Афганистана другим.

После свадьбы он продержался всего три месяца. Просто начал вставать по ночам, широко распахнув глаза в темноту, и больше не мог заснуть. Крики по ночам, которых не было днем. Сначала он начал выпивать, просто чтобы уснуть, чтобы заглушить войну, которая, по словам мамы, «все еще шла у него внутри». Потом он стал пить и днем.

Он не пил, пока мама была мной беременна. Затаил дыхание на девять месяцев. Но как только я родилась, он сорвался. Мама рассказывала, как убегала со мной, крошечной, на руках к соседке, бабе Дуне. Они прятались там, пока он не уснет, предварительно разгромив дом в щепки. Потом мама забеременела Игорем. Отец даже перестал так пить, пошел работать, дал ложную надежду. Но после рождения брата всё повторилось с удвоенной силой.

Я помню, как мы уже втроем прятались у бабы Дуни. А потом она умерла. И убегать нам стало некуда.

Мама превратилась в тень себя прежней. Первый раз он ударил меня именно тогда, когда мне было четыре, а Игорю еще не было года. Брат заплачал от отцовского крика, я бросилась его успокаивать и попала под горячую руку. Под ремень. Потом пьяные дебоши стали нормой. Доставалось и мне, и братику. Мы научились не шалить дома. Мы разговаривали всегда шепотом, боясь сделать лишний звук, чтобы не разбудить отца.

Я помню, как спрашивала маму, всхлипывая: «Почему мы терпим?». А она плакала, прижимая меня к себе, и говорила, что нам некуда идти. Что папа хороший, что это всё война, с которой он так и не может вернуться.

Он умер, когда мне было десять. Замерз в сугробе по пьянке. Мама как будто постарела на двадцать лет за одну ночь. Мы больше не вздрагивали от крика и побоев, но мы еле сводили концы с концами.

Именно эта нищета и этот страх стали моим двигателем. Я закончила школу с золотой медалью. И только наша классная руководительница, увидев мой потенциал, смогла убедить маму отпустить меня поступать в университет в областной центр. Я поступила сама, на бюджет. Я училась на отлично, получала повышенную стипендию, мыла полы в университетских коридорах по ночам и высылала маме каждую свободную копейку, чтобы они с Игорем выжили. Когда брат подрос, он поехал учиться в ПТУ, потом была армия.

Работы в деревне нет. Им надо оттуда выбираться. Но как? Я думала об этом каждый день. И когда появился Артур, богатый, уверенный, пообещавший мне и моей семье «крышу над головой» и «сытую жизнь», я ухватилась за эту соломинку. Я думала, что спасаю их.

Я просыпаюсь от собственного сдавленного всхлипа, резко выдергивая себя из вязкой, липкой трясины этого кошмара.

Сердце колотится где-то в горле, отдавая глухими, паническими ударами в виски. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза в темноте и прислушиваясь. Рядом со мной пустота. Простыни на половине Артура холодные и нетронутые. Он не пришел. Опять.

В огромной, безупречно обставленной спальне пахнет не домом, а чужой, агрессивной роскошью: остатками дорогого виски, который он пил перед уходом, и тем сладковатым, приторным шлейфом женских духов, который я научилась узнавать за версту. Он даже не пытался смыть его или переодеться перед тем, как уйти к ней посреди ночи. Зачем? Я же должна быть благодарна, что он вообще иногда возвращается в этот дом, а не живет у неё открыто.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами огромного, неудобного матраса, встаю с кровати. Спина предательски ноет от хронического недосыпа и того самого, привычного напряжения в мышцах. Гипервигильность — моя вторая натура, выработанная годами жизни на пороховой бочке. Мне всего двадцать семь, но иногда, глядя в зеркало, я вижу ту самую измотанную женщину, которой стала моя мама. Всего пять лет назад я была восторженной отличницей с красным дипломом экономиста, верившей, что покорю этот мир. А теперь я загнана в угол, где каждый мой шаг контролируется.

Я иду босиком по холодному паркету в детскую, привычно проверяя замки на дверях. Моя рука автоматически тянется к дверной ручке, проверяя, надежно ли она защелкнута. Старые привычки не умирают.

Виолетта не спит.

Ей четыре года, но она уже знает этот мир иначе, чем другие дети. Она сидит на кровати, обхватив коленки, и смотрит на дверь в полумраке. Она не слышит, как я вошла, но она чувствует вибрацию моих шагов или просто знает, что в это время я всегда прихожу проверять её. Увидев меня, её напряженное, бледное личико мгновенно расслабляется.

Виновата ли я в этом? Этот вопрос терзал меня каждую бессонную ночь. Виолетта не родилась такой. В три месяца она тяжело переболела гриппом с тяжелыми осложнениями. Инфекцию в дом принес Артур, вернувшись с очередной пьяной гулянки, чихая и кашляя прямо над детской кроваткой. Заболели все, но для крошечного, неокрепшего организма маленькой Виолетты это обернулось трагедией. Я была молода, неопытна и безумно напугана. Я вызывала врачей, давала лекарства, но не знала тревожных признаков, не знала, на что именно обращать внимание.

А Нина Сергеевна, хоть и строгая, но абсолютно не сведущая в вопросах развития детей женщина, лишь отмахивалась: «Ребенок не плачет по ночам? Вот и хорошо. Тихий младенец — это подарок судьбы, не выдумывай». А то, что она не гулит, как положено, не вздрагивает от громких звуков, никто всерьез не воспринял. Я просто не знала, что должно быть по-другому. Я доверяла им. Я думала, что всё идет как надо.