Цена свободы

Пролог

Объявление о наборе прокатилось по нашему городу как порыв свежего воздуха. Золотые буквы на чёрном пергаменте сияли на каждой площади, у каждого фонтана, у входа в каждый магазин:

«Королевская Академия Магических Искусств (КАМИ) открывает набор учеников с высокими магическими способностями. Количество мест ограничено. Набор длится пять дней. Приём заявлений — только в этот срок.»

Наш городок был зауряден до скуки. Узкие брусчатые улочки, вымощенные неровными камнями; кошки спали на черепичных крышах, продавцы лениво перекликались на рынке. Двухэтажные домики из тёмного камня с покосившимися дымовыми трубами; деревянные ставни, выцветшие от дождя и солнца; железные ворота, ржавые от времени; фонари, которые зажигали лишь с наступлением сумерек.

Барон Дюпре правил здесь уже двадцать лет — строго, но «справедливо», если не считать тех, кто стоял ниже по статусу. Его герб — золотой фазан на тёмно‑синем фоне — висел над входом в поместье; люди склоняли головы, когда он проезжал по главной улице в карете, запряжённой чёрными лошадьми.

Для юной девушки здесь почти не было жизни. Никаких салонов, балов или приёмов — только четырёхстенные комнаты баронского дома и сад. Даже сестра, несмотря на таланты и лучшее образование, никуда не могла пойти: городок слишком мал, слишком зауряден, слишком ничтожен для благородной леди. Единственное развлечение — сидеть у окна и смотреть на проезжающие кареты, мечтая, что за пределами есть что‑то большее.

Аланию сразу стали готовить в Академию. В тот же день мать приказала швеям сшить три новых платья, гувернантке — добавить ей три часа занятий магией. На столе лежала карта столицы с маршрутами до Академии, списками приближённых принца и заметками о «приемлемых манерах для брака с высшей знатью».

Ну конечно — главное в жизни девушки, по их мнению, удачно выйти замуж.
А мне оставалось молчать и не вмешиваться в семейные разговоры. Почему? Потому что отец нагулял.

Кто меня родил — я не знала: горничная, танцовщица из соседнего города, кто‑то, кого отец не помнил после вина. Он признал меня, и его жене — баронессе с холодными глазами и идеальной осанкой — пришлось сказать, что это её ребёнок, чтобы не опозорить род. Важнее приличия, чем правда.

— Лора, — говорила она иногда, не глядя на меня, — «ты должна быть благодарна. Многие в твоём положении были бы отправлены в нищету».
Меня раздражало, как она умаляла моё имя.
Хотелось кричать: меня зовут Элора!
Но крики не меняют фактов, и я молчала, кивая, как послушная кукла.

Алании доставалось всё: новые платья, книги, уроки с лучшими учителями, внимание отца, похвалы матери. Мне — тумаки, старые платья, которые сестра носила один сезон и выбрасывала как «старомодные»; я их перешивала во что‑то удобное и носила молча.

— Алания, милая, — раскладывала мать очередное платье, — «тебе нужно взять это платье. В этом году будет поступать принц, и его приближённые. Сразу подмечай, с кем он общается, и начинай охоту».

Для них всё в жизни — этап на пути к выгодному браку. Советы матери всегда сводились к одному: замужество — товарная сделка.
Мне казалось, что женщины — украшения для мужских коллекций.

Я стояла в углу и слушала. Внутри была готова отдать всё, лишь бы сбежать из этого дома, где меня держали как служанку; из города, где каждый знал, что я — «неправильная дочь».
Магия у меня была, и я училась по ночам, чтобы никто не видел.

Когда дом погружался в сон, я тайком выходила в сад, где старый дуб прятал меня от посторонних глаз. Там, под покровом ночи, я шептала заклинания из поношенного учебника, найденного на чердаке.

Магия пульсировала в груди, как второе сердце — огонь, который нельзя потушить. Наконец‑то было что‑то, что принадлежит только мне.

Магия помогала в быту: вода грелась сама, когда просили ванну; одежда складывалась в шкаф; полы мылись сами. Если бы не магия, я бы не выдержала. Хотя кого я обманываю — я и так на грани. Но магия давала иллюзию контроля.

Решение пришло после разговора родителей, который я подслушала случайно: они сидели в кабинете, голоса были низкие и чёткие.

— Элора уже не ребёнок, — начал отец. — Но кто возьмёт её в приличный дом? О её происхождении ходят слухи, а приданого у неё нет. Для нас выгодные браки — это прежде всего нужные связи.

Мать провела пальцем по карте, словно считая пункты плана.

— Монастырь закроет этот вопрос. Там она будет под присмотром; люди забудут её как родственную проблему. Имя семьи останется чистым.

Отец вздохнул, перебирая бумагами.

— Ладно. Если это разумно и практично, — сказал он, — пусть будет так. Лучше всё скрыть, чем позорить род. Действовать нужно быстро, чтобы не давать повода для разговоров.

— Я займусь этим, — ответила мать холодно. — Подготовлю бумаги, договорюсь о покровителе при монастыре. Всё будет выглядеть прилично. Тем временем мы вложим силы в Аланию: Академия, балы, выгодные знакомства.

Я стояла за дверью и чувствовала, как холод ползёт по спине.

Монастырь.
Одинокая холодная келья.
Молитвы до седьмого пота.
Тишина.
Пустота.
Конец.

Идеальный план для такой бесполезной дочери, как я.

И я задумалась.

Академия принимала раз в пять лет. Обучение длилось от пяти до семи лет, в зависимости от силы: чем сильнее, тем дольше и глубже учат.
Ходили слухи, что после трёх лет обучения студе́нтам предлагали работу по их способностям.

Это был мой единственный шанс.

Я решила: надо попытаться поступить. Лучше жалеть о попытке, чем о том, что не попробовала вовсе.

В своей маленькой комнатке со сломанной мебелью я начала строить план побега.
Собрала минимум вещей: сменное бельё, тёмный плащ и удобные туфли.

Немного денег, которые копила, торгуясь на рынке; я научилась оставлять себе несколько монет, чтобы не вызвать подозрений.

Я вспомнила ближайшую почтовую станцию.

Ночь была тёплая и пустая. Я пошла на почтовую туда, где дежурили кареты. У заднего двора сидел возница с кривым шрамом на щеке. Подошла тихо.
— Нужна поездка в столицу, — сказала я коротко. — Без вопросов. Плачу сразу.