Цена удачи

Глава 1. Долг

Дождь шёл третий день подряд, и крыша лавки больше не справлялась.

Мэйли подставила под течь медный таз и смотрела, как капли разбиваются о дно — звонко, ровно, как капает время сквозь песочные часы, которых уже не остановить. Звук был почти уютный, если не думать о том, что он значит: что черепица прохудилась, что денег на починщика нет, что эта зима будет холоднее прошлой.

За окном расплывался в серой пелене квартал торговцев. Запертые ставни, пустые прилавки, размытые фонари, чьи отблески дрожали в лужах между камнями мостовой. Когда-то здесь было тесно от людей. Мэйли помнила это — помнила запах жареных каштанов с угла, крики разносчиков, шелест шёлка в лавке напротив, толчею в базарные дни, когда отец едва успевал отвешивать товар. Помнила, как сама, ещё девчонкой, сидела на высоком табурете за прилавком, болтая ногами, и отец давал ей попробовать новый сорт чая — «скажи, дочка, дорого ли пахнет?» — и смеялся, когда она морщила нос.

От него тогда пахло корицей, сушёным имбирём и удачей. Удача была их семейным товаром не меньше, чем пряности. Отец умел чувствовать выгодную сделку кожей, как иные чувствуют перемену погоды в старых костях.

Теперь от него пахло только лекарственными отварами и страхом.

Мэйли отёрла руки о фартук и обернулась к лежанке у дальней стены, где он лежал, отвернувшись к потрескавшейся штукатурке. За последний месяц он будто усох изнутри. Щёки впали, кожа пожелтела, как старая бумага, а руки — те самые руки, что без весов угадывали унцию, — теперь дрожали, бессмысленно перебирая край одеяла.

— Папа, — она опустилась на колени рядом. Колени тут же отозвались болью — пол был ледяной. — Ты опять не притронулся к похлёбке.

— Не голоден, — пробормотал он, не поворачиваясь.

— Ты вчера так сказал. И позавчера. — Она взяла миску с остывшим варевом, поставила обратно. Спорить было бесполезно. — Тогда хотя бы чай. Я заварю свежий.

— Тише ты. Денег на дрова не напасёшься.

Мэйли прикусила губу. Вот в чём всё дело было теперь — в каждой щепке, в каждой горсти риса, в каждой свече. Они считали всё. Полгода назад она и не знала, что значит считать так, до медяка. Полгода назад у них ещё был дом получше этого, и служанка, и отец вставал затемно, бодрый, полный планов.

А потом что-то сломалось.

Сначала сорвалась одна сделка — крупная, на партию южного шёлка: корабль, по слухам, затонул, хотя море в ту неделю было тихим. Потом другая: покупатель, надёжный многолетний покупатель, вдруг отказался от слова и ушёл к другим. Потом заём, который отец взял, чтобы покрыть убыток, — под проценты, от которых у Мэйли потемнело в глазах, когда она случайно увидела бумагу. Потом ещё заём, чтобы покрыть первый. Лавина, что начинается с одного камешка и хоронит под собой целую гору.

Она подбирала это по крупицам — отец не говорил ей ничего прямо. Гордость не позволяла. «Это мужские дела, дочка. Это пройдёт». Но не проходило. И вот они здесь — в съёмной комнатушке над пустой лавкой, под текущей крышей, и медный таз звенит, отсчитывая капли.

— Папа, — сказала она снова, тихо, но твёрдо. — Я должна знать. Сколько мы должны? И кому?

Он молчал так долго, что она подумала — снова уйдёт в свою скорлупу. Но потом его плечи опустились, будто из них вынули последнюю опору.

— Это не твоя забота, — выдохнул он.

— Это вся моя забота. — Она накрыла его дрожащую руку своей. — Кроме тебя у меня никого нет. Если мы тонем, я хочу тонуть с открытыми глазами. Сколько?

Он повернул к ней лицо. И в его глазах было не то, чего она боялась увидеть, — не страх, не отчаяние. Хуже. Вина. Глубокая, разъедающая вина человека, который сделал что-то, чего уже не исправить.

— Лазурному Нефриту, — произнёс он.

И комната будто стала меньше.

Мэйли почувствовала, как воздух застревает в груди. Это имя в их городе не произносили вслух без нужды — а если произносили, то понизив голос, оглянувшись по сторонам, словно само звучание могло накликать беду.

Клан Лазурного Нефрита владел половиной торговых путей, что сходились в портовом городе, и почти всем золотом, что текло по этим путям. Их склады тянулись вдоль набережной нескончаемой стеной. Их корабли несли лазурные флаги, и ни один пират в здравом уме не приближался к ним. Их слово в торговых рядах было законом строже городского.

А ещё про них шептали другое. Что старшие в клане — не вполне люди. Что в безлунные ночи над их поместьем на холме скользит в небе нечто длинное, гибкое, отблёскивающее чешуёй, и тот, кто это видел, никому потом не рассказывает — то ли от страха, то ли потому, что ему недвусмысленно советуют молчать. Бабушка Мэйли крестила рот, когда речь заходила о Нефрите, и звала их лун — драконами — без тени улыбки.

Мэйли не верила в драконов. Она была дочерью торговца, а торговцы верят в цифры, в вес, в подпись на бумаге. Но в долги клану она верила слишком хорошо. Такие долги не прощались. И не забывались.

— Сколько? — повторила она, и собственный голос показался ей чужим.

Отец назвал сумму.

Где-то снаружи громыхнуло — далеко, глухо, словно само небо подтвердило приговор. Мэйли не сразу осознала, что перестала дышать. Цифра не помещалась в голове. Её нельзя было выручить, продав всё, что у них есть, и ещё столько же сверху. Её нельзя было отработать за десять жизней.