Цена венца. Том 1: Инвентаризация.

Глава 1. Инвентаризация

Запах стерильности — это запах лжи.

Он обещает чистоту, безопасность, контроль. Но когда я переступила порог кабинета на сорок пятом этаже стеклянной башни Верховцева, я поняла: стерильность здесь — это запах смерти. Моей смерти. Маленькой, незаметной, которую никто не оплачет.

Дверь за мной закрылась с мягким, почти бархатистым щелчком. Я вздрогнула. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала держаться. Хотя бы не разреветься прямо сейчас.

Кабинет был огромным. Стекло, хром, белый мрамор. Ничего живого. Ни цветка, ни картины, ни фотографии. Только холод и свет. И он.

Верховцев стоял у панорамного окна спиной ко мне. Плечи широкие, осанка идеальная. Даже в расслабленной позе чувствовалась власть. Она сочилась из него, как радиация — невидимая, но смертельная.

— Вы опоздали на три минуты, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос у него оказался именно таким, как я представляла: низкий, бархатистый, но с металлической нотой. Голос человека, который привык, что ему подчиняются.

— Простите, пробки, — выдавила я. Голос сорвался.

Он медленно повернулся. Я ожидала увидеть дельца, смотрящего на товар. Увидела хирурга, смотрящего на труп.

Верховцев был красив. Опасной, хищной красотой. Темные волосы зачесаны назад, острые скулы, тонкие губы. И глаза. Карие, почти черные, глубокие, как колодцы. Глаза, в которых не было ничего. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота человека, который давно перестал видеть в других людях людей.

— Раздевайся, — сказал он.

Просто. Без предисловий. Без «присядь», «выпей воды», «как дела?». Просто команда.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Простите?

— Ты слышала. Раздевайся. Я должен проверить товар перед покупкой.

Слова упали на стерильный пол, как капли кислоты. Я почувствовала, как краска заливает щеки. Грудь сдавило от стыда.

— Я… я думала, мы просто подпишем договор, — пролепетала я, пятясь к двери. — Мне сказали, что будет просто сделка…

Верховцев шагнул ко мне. Один шаг. Я ощутила его запах — дорогой парфюм, кофе, что-то терпкое, мужское. Он остановился в полуметре, нависая надо мной. Я чувствовала себя муравьем под микроскопом.

— Сделка, — повторил он, и в голосе проскользнула усмешка. — Маленькая девочка, ты вообще понимаешь, что такое сделка? Сделка — это когда обе стороны получают то, за чем пришли. Мне нужна девственница. А не женщина, которая потеряла ее в школьном туалете. И я должен убедиться, что ты — именно то, что продаешь.

Каждое слово было ударом хлыста. Я открыла рот, чтобы возразить, но он шагнул вперед, и я отступила. Еще один шаг — я уперлась спиной в дверь.

— У меня есть два варианта, — продолжил он, приближаясь почти вплотную. Я чувствовала жар его тела, хотя между нами оставались сантиметры. — Ты раздеваешься сама. Или я раздеваю тебя. В любом случае результат будет один. Но в первом случае я хотя бы оставлю на тебе иллюзию того, что у тебя есть выбор.

Его слова зависли в воздухе. Я смотрела в его глаза и видела: он не шутит. Ему плевать. Он сделает это. Сделает так, как хочет.

Руки дрожали так сильно, что я едва могла расстегнуть пуговицы на блузке. Пальцы не слушались. Я дергала ткань, но пуговица не поддавалась.

Верховцев вздохнул — тяжело, раздраженно.

— Долго.

Он шагнул ко мне и одним движением рванул блузку вниз. Пуговицы брызнули в разные стороны, ударились о мраморный пол. Холодный воздух ударил по обнаженной груди, покрытой кружевом дешевого бюстгальтера.

Я ахнула и вскинула руки, прикрываясь.

— Не смей, — его голос стал тише, но от этого еще страшнее. — Руки убери.

Я не послушалась. И тогда он взял меня за запястья — стальным захватом — и развел руки в стороны, прижимая их к двери.

— Я сказал, не смей закрываться, — он наклонился к моему уху, и я почувствовала его горячее дыхание на шее. — Ты продала мне свое тело. С этой минуты оно принадлежит мне. Каждый сантиметр. Каждая родинка. Понимаешь?

Я зажмурилась. Из глаз потекли слезы. Я кивнула, не в силах говорить.

Он отпустил меня и отошел. Я стояла у двери, полураздетая, дрожащая, а он наблюдал. Просто стоял в двух метрах и смотрел. Как на витрину. Как на экспонат.

— Продолжай.

Я сняла блузку. Бюстгальтер. Юбку. Трусы. Каждое движение давалось с трудом, будто я сдирала с себя кожу. Он молчал. Просто смотрел. Осматривал.

Когда я осталась полностью обнаженной, стоя посреди холодного кабинета, он медленно обошел меня кругом. Я слышала звук его шагов за спиной. Чувствовала его взгляд на своей спине, ягодицах, бедрах.

— Повернись.

Я повернулась. Он стоял в полуметре, его глаза скользили по моему телу. Медленно. Изучающе. Без тени вожделения. Без эмоций. Как врач, осматривающий орган.

— Красивое тело, — сказал он, остановившись на моей груди. — Жаль, что оно такое наивное.

Он указал на кресло в углу комнаты. Гинекологическое кресло. Белое, кожаное, с металлическими подставками для ног.

— Садись.

Мои ноги подкосились.

— Нет, — вырвалось у меня. — Пожалуйста, нет. Не так. Я не хочу так…

Он шагнул ко мне. Взял за подбородок и заставил смотреть в глаза.

— Ты думаешь, меня волнует, чего ты хочешь? — спросил он тихо. — Ты продала мне свое согласие на все. На каждое мое прикосновение. На каждую секунду этой ночи. Кресло — это не пытка. Это проверка. Если я не увижу того, что хочу увидеть, — договор аннулируется. Твой брат умрет. И это будет на твоей совести.

Я сглотнула. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

— Вы не сделаете этого, — прошептала я.

— Хочешь проверить?

Его глаза были пусты. Абсолютно пусты. И я поняла: он сделает. Он сделает все, что сказал.

Кресло было холодным. Кожа обожгла голую спину, когда я села. Верховцев подошел ко мне, поправил подставки для ног, и я заставила себя развести бедра. Сердце колотилось так, что я слышала его удары в ушах.