Цена влечения

Глава 17

В кабинете Суркова от чего-то жарко и терпко пахнет корицей. Доктор явный фанат кофе, судя по хаосу на тумбе с кофемашиной: гора невымытых белых чашек покоится прямо кучке рассыпанного по поверхности сахара. Он предлагает и мне угоститься, но меня откровенно подташнивает от нервов, что вынуждает вежливо отказаться, отрицательно качнув головой для убедительности.

Царапая ногтями обивку стула для посетителей, на которое меня усадил Сурков, кое-как удерживаю в себе порыв поторопить его. Пока он неторопливо ищет в своем компьютере информацию о платеже, я не нахожу себе места. Пусть уже объяснит мне все! Его заявление огорошило меня, обрушилось, как ушат ледяной воды после пробуждения. И хотя существовало не так много вариантов случившегося, – вернее, существовал всего один, – я должна убедиться во всем точно.

– Вот, пожалуйста,– доктор распечатал квитанцию и положил её прямо перед моим носом.– Можете ознакомиться.

Могу и очень хочу, но строчки, как назло, расплываются и скачут перед глазами. Поднесла листочек поближе глазам, пытаясь проморгаться и сбросить эту дурацкую пелену.

– Перевод совершен сегодня днем физическим лицом.– поясняет Сурков, заметив мое замешательство.– Я все надеялся, что мы сможем привлечь какой-нибудь благотворительный фонд, но вы же понимаете, они отдают приоритет детям…

Понимаю. Поняла сразу же, как получила отказ во всех фондах, специализирующихся на мамином заболевании.

– Но, вы все равно смогли найти средства!– подбодрил меня доктор, видно совсем уж жалко и потерянно выгляжу.– Поздравляю, вы – большая молодец!

Молодец, похоже, совсем не я. Чтобы убедиться в этом окончательно, ищу глазами графу «Отправитель» и натыкаюсь там, конечно же, на своего начальника.

«Руслан Александрович Байматов».

Подступают горячие слезы и сердце сжимается от необъяснимого чувства такой силы, что на несколько секунд меня оглушает. Если бы от облегчения можно было умереть, на пол упало бы мое бездыханное тело. Но я остаюсь сидеть на своем стуле, сжимая в руке бумажку, подарившую мне целый мир, и пытаюсь дышать. Столько месяцев борьбы, столько бессонных ночей, слез, просьб, молитв, наполненных отчаянием… Но больше всего было страха, из которого состоит ожидание неизбежного. И вот, в один момент, одним простым действием, этот мужчина снял с моей шеи такой огромный камень, что мне даже не верится, что я могла все это время таскать его за собой.

– Подпишите вот здесь,– доктор выдергивает меня из омута переживаний, вкладывая в онемевшие пальцы ручку. Передо мной обнаруживается подготовленный договор, скрепленный золотистой скрепочкой. Я выполняю все указания, и когда документы исчезают в сейфе, решаюсь заговорить:

– А на реабилитацию я тоже найду деньги… Только чуть позже, понимаете…

– Виктория Игоревна,– доктор обрывает меня на полуслове жестом.– В квитанции указана сумма, которая с лихвой покрывает расходы на реабилитацию и даже платную палату.

Я лишь глупо моргаю, растеряв все свои подготовленные фразы. Резким движением подтягиваю к себе платежку и вздрагиваю как от удара. Сумма перевода вдвое больше той, что я просила. Напечатанные на бумаге маленькие циферки выглядят шуткой ребенка, которому дали поиграть с калькулятором. Обычному человеку трудно понять эти огромные числа, начать ими оперировать, мыслить, оценивать.

Жизнь учит смирению. Особенно тех, кто смиряться не умеет. Смиряться с несправедливостью, предательством и с тем, что у кого-то больше возможностей и меньше совести. Это также был один из уроков, что мне пришлось усвоить пока я искала деньги, не то чтобы сразу на операцию, а хотя бы на более качественные лекарства. Тот факт, что проблема, для меня являвшаяся задачей невыполнимой, трагедией Вселенского масштаба, – для другого стала вопросом пары минут потраченного времени, конечно, приводил в уныние. Но обостренное чувство справедливости – это первое, чем приходиться расставаться при встрече с объективной реальностью.

Сейчас же, отбросив всю шелуху этих унижающих достоинство ощущений, я могла абсолютно честно сказать, что впервые за очень долгое время почувствовала себя счастливой. И на самом деле, плевать какой ценой мне достались эти деньги. Ещё в самом начале пути я знала, что заплачу любую, лишь бы моя мама не умерла.

– Я могу её увидеть?– я ставлю последнюю закорючку в договоре и с надеждой смотрю на Суркова. Голос меня не слушается от волнения, но доктор все равно понимает мой вопрос.

– Только на пару минут.– мужчина, явно собирающийся отказать, неожиданно уступает под моим умоляющим взглядом.– Болезнь осложнилась за последнюю неделю и Кристина Ивановна очень ослабла. Мне нужно подготовить её к операции и уже сегодня вечером переведем в палату повышенной комфортности. Не переживайте, теперь все будет хорошо.

С нашей последней встречи мама похудела почти вдвое. Бледной тенью себя прежней она лежала на больничной койке, как восковая фигура: неподвижная и равнодушная. Под некогда яркими голубыми глазами пролегли глубокие синеватые тени. Острые скулы выступили на и без того узком лице. На голове повязан цветной узорчатый платок, а от вьющихся светло-русых волос остались одни воспоминания. Химия выжгла все живое из этой красивой и сильной женщины.

Если бы хроническое аутоиммунное заболевание, осложняющее течение рака, прогноз был бы куда лучше. Но эта болезнь практически сводила на нет все лечение, риск осложнений увеличился в разы, а задача вылечить маму стала невыносимо тяжелой. Кажется, мы получили задание со звездочкой, из тех, что помещают в конец учебника – для самых любознательных и упорных. И я смогла справиться. Боже мой, даже не верится, что все действительно закончилось…

– Мама…

Опустившись на обреченно заскрипевшую пружинами койку, вцепилась в тонкое запястье так сильно, как могла, все же опасаясь причинить боль. Как много я хотела ей рассказать. Хотела вновь ощутить её присутствие, участие, заботу. Хотела, чтобы она просто смогла обнять меня. Я запрещала себя даже мечтать об этой роскоши, пока на горизонте не было даже призрачной надежды на счастливый исход. Я должна была в одно мгновение стать сильной и решительной, взять все бремя ответственности и тяжесть болезни на себя. Но теперь то все по-другому. Теперь я знаю, что моя мама сможет ещё раз сжать меня в своих теплых объятиях и улыбнуться полной и счастливой улыбкой. Сейчас она не могла ничего ответить: приставленная к кровати капельница уже унесла её в мир беспамятсва. Но в все равно просидела рядом, держа её за руку, до самого прихода Суркова, сурово выставившего меня за дверь.