Цена забвения

Глава 1

— …Таким образом, тридцать первая функция — «обличение» — не просто финальная точка. Это момент, когда волшебная сказка, пройдя через весь набор испытаний, возвращает героя в состояние нового социального и личностного равновесия. Пепел Змея Горыныча развеян над водой, царевна вернула свой настоящий облик, ложный герой наказан.

Вея сделала небольшую паузу, перевела дух. Лекцию она читала монотонно, как инструкцию. Бесстрастный анализ структуры, где чудеса и ужасы были разложены по полочкам, как коллекция бабочек. Глаза бегали между рядами погруженной в темноту аудитории, выискивая того, ради кого ее сегодня пригласили.

— Но обратите внимание на интересный парадокс: чем строже следует сказка морфологии, чем точнее выполняет набор функций, тем острее мы ощущаем ту самую «недостачу», с которой всё и началось. Исчезновение отца, похищение царевны. Эта изначальная трещина в мире никогда не затягивается до конца. Равновесие восстановлено, но оно… — она задумалась, подбирая подходящее слово, — шрамировано.

Вея переключила слайд. Перед аудиторией возникла итоговая схема, идеальный круг с тридцатью одним сегментом.

— Морфология волшебной сказки, в конечном счете, это не история о победе. Это история о залечивании раны. Условном, временном. Сказка знает, что любая «недостача» может повториться. Новый Змей прилетит за новой царевной, и колесо функций провернется снова. Спасибо за внимание.

Нашла. Здоровенная, затаившаяся в темноте пташка. Вея чуть не окосела, вглядываясь в полутьму зала, пока выискивала ее, и тихо бубнила ругательства на организаторов лекции, не давшим ей провести ее при свете. Впрочем, в этом имелись и свои плюсы. В темноте не видно топор.

Она быстро извлекла его из недр своей сумки и спрятала под полами свободного пиджака. Свет в зале включился, дезориентированные студенты быстро моргали и терли глаза, потихоньку вставая с мест и двигаясь на выход.

Уродливая птица потянулась вместе с ними. Она хмурой тучей нависла над бледной, явно изможденной беременной девушкой, которая даже по ступенькам лекционного зала передвигалась с трудом. Вея, отводя глаза во избежание лишних вопросов, поплелась за ней.

Девушка вошла в кабинку женского туалета. Птица устроилась на перегородке, отбрасывая чернильную тень, поглощающую даже пробивающиеся в окно солнечные лучи, и злобно, маниакально клевала девушку в макушку.

Вея пробормотала заговор, и двум также находившимся в туалете девушкам срочно куда-то понадобилось. Дверь закрылась. Вея уколола палец, мазнула каплей крови по замку. Никто не войдет. Достала из кармана тканевый мешочек, отсыпала в ладонь немного сушеной травы, сдула ее под одну из кабинок. Тишина. Уснула.

Вея прицелилась…

И метким, отточенным движением метнула в птицу топор, прочертив в полутьме серебристую черту. Она целилась в спину, прямо в хребет, но в последний момент алый глаз пернатой нечисти уловил движение. Птица дернулась, пытаясь увернуться, и лезвие впилось в мякоть крыла. Черная туша с вопящим клекотом упала на пол, из раны полилась вязкая вонючая жижа. Лезвие топора зашипело и задымилось, будто раскаленную сталь окунули в ледяную воду.

Вея прижала извивающуюся птицу тяжелой подошвой ботинка. Услышала хруст костей, в нос ударил запах горелой плоти. Кожа ее обуви была перешита конопляными нитками, как раз на такой случай. Она дернула на себя топор, и тот с чавкающими звуками вырвался из-под крыла. Птица взметнулась, здоровое крыло хлестнуло Вею по груди, отбрасывая к стене. Воздух вырвался из легких с хрипом, в глазах помутнело. Но она уже катилась в сторону, уворачиваясь от клюва, который с глухим стуком вонзился в кафель там, где только что была ее голова, оставив после себя звезду трещин.

Она вскочила на ноги, увернулась от очередного клевка и, используя инерцию, раскрутила топор за древко. Теперь в ее руке блеснула вторая смерть — заточенное осиновое острие. Она сделала обманное движение топором, птица рванулась в сторону, подставив бок, и в этот миг Вея, изменив траекторию, вонзила кол меж ребер твари. Звук был таким, будто рвали бархат. Глухо, влажно, и навсегда.

«Лишаю, лишаю, я тэбэ з прахом змишаю»

Птица замерла, ее тело затряслось в немой судороге. Из клюва хлынула черная пена. Вея, не выпуская древка, прижала тварь к полу и, глядя в ее безумные, полные ненависти глаза, начала нашептывать заклятье.

«Земля тэбэ маты, до неи повертаю.

Час тоби вже засыхаты,

Час тоби вже пропадаты.»

С каждым словом тело птицы начинало терять форму. Перья превращались в клубящийся дым, кости — в труху. Она билась в ее руках, пыталась клюнуть в последний раз, но была уже не страшной тварью, а лишь сгустком отчаяния и злобы.

«...Пух—земля — одна семья».

С последним словом то, что осталось от птицы, — черное, липкое пятно — с шипением стало втягиваться в холодный кафель. И в тот миг, когда последняя капля тьмы исчезла, Вею обдало чужими злыми, больными воспоминаниями.

Навий. Заложный покойник. Полгода назад этот мужчина работал здесь преподавателем, вел риторику. Закрутил роман с молоденькой студенточкой, та от него забеременела, что очень не понравилось ее папе-прокурору. Угрозы, шантаж, требование жениться, возможность лишиться преподавательской лицензии с легкой руки несостоявшегося зятя — и немолодой отец наложил на себя руки. Перед смертью почему-то обиду таил именно на девушку, винил ее во всех своих неудачах, вот и прицепился к ней посмертно, потихоньку выклевывая жизнь как из нее, так и из еще не родившегося малыша