Чахлый ангел.

Глава 4 ЯНВАРЬ. КОНСУЛЬТАЦИЯ

— Как прошел ваш день?

Надежда Николаевна вздохнула, махнув рукой.

— Ужасно! Это невыносимо! Опять из-за нее все переругались. Поехали в магазин, я оставила их на пять минут в машине. Старшая говорит: Катя отстегнулась, перелезла через переднее сиденье, достала конфеты из бардачка и все съела. Остальные пытались ее остановить — так она начала кусаться. Это зверек дикий! Как Маугли. Ей нужно отделить уголок в комнате, отгородить его, и пусть она там живет! Меня все раздражает. Стала срываться на других детей, на мужа. Вчера он купил продукты и забыл овсяную крупу. Так я на него кричала — аж голос сорвала. И ведь понимаю, что мелочь, а сдержаться не могу…

«Ребенок-Маугли», — записала в блокнот Вера Никитична и незаметно вздохнула. В Надежде было что-то такое, что обезоруживало и заставляло кожей чувствовать безысходность, которая холодным сквозняком летала в кабинете во время их консультаций. Вера сама пока не могла понять, что именно испытывает: сочувствие к женщине, взявшей на воспитание троих детей и не справляющейся с четвертой, или к самой Кате — маленькому, озлобленному на весь мир человеку.

Непрофессионально, да. Этому еще первокурсников учат: терапевт должен сохранять нейтралитет по отношению к клиенту и не принимать на себя его переживания. Но все системы иногда дают сбой. И Вера Никитична старательно пыталась восстановить работоспособность своей.

— У вас очень много переживаний, — сказала она, глядя на седые корни волос Надежды Николаевны. — Вы рассказываете,

20

и я слышу, как один маленький ребенок терроризирует всю семью. Сюжет, достойный пера Стивена Кинга! Давайте представим: как он описал бы вашу историю?

Посмотреть на ситуацию со стороны — прием, полезный для всех.

— Жила-была семья, спокойно и радостно, даже где-то скучновато, — с сарказмом в голосе начала Надежда Николаевна. — И вот взяли в дом девочку, и закончилась эта спокойная жизнь. Все стали ходить покусанные, поцарапанные, не могли расслабиться ни на минуту. Выросла раздражительность, нервозность, напряженность.

Она замолчала. Вера немного подождала, а потом спросила: — А что было дальше?

— Ситуация стала накаляться, и они решили отдать ее в другую семью. Нашли энтузиастов, уговорили, отвезли. Радостные и спокойные провели этот день в эйфории, любви и счастье, но к вечеру раздался стук в дверь — и на пороге снова стояла она.

Другая семья отказалась от нее быстрее первой.

И снова пауза.

— И что потом?

— Им осталось только смириться. Они отгородили для нее загончик в комнате, как для собачки, чтобы она там делала, что хотела — ходила в туалет, показывала половые органы, как животное, — но не трогала других.

Надежда Николаевна едко усмехнулась и, поставив руку на подлокотник, закрыла лицо ладонью.

«Вся семья объединилась против одной-единственной пятилетней девочки, — подумала Вера Никитична и поежилась, невольно вспомнив свою Ксюшу. — Ребенок против целого мира. Она воспринимает ее не как ребенка, которому нужна помощь, а как неизбежное зло, от которого надо оградить семью».

Ей вдруг стало тоскливо.

— То есть в вашем сценарии семья смирилась, но попрежнему отвергает этого ребенка, не принимает его? — быстро уточнила она, стараясь не дать этой тоске захватить пространство внутри нее.

— Да, — со вздохом кивнула Надежда. — А что еще остается?

На ум Вере опять пришла утренняя история с котятами, сходившими мимо лотка. Смириться, но не принять — путь в никуда. Жить, мечтая, чтобы это когда-нибудь закончилось, — значит медленно, но верно портить себе здоровье, отношения, психику.

— Хорошо, — немного помолчав, сказала она. — Я бы хотела попросить вас прочесть дома небольшой рассказ Урсулы Ле Гуин «Уходящие из Омеласа».

Надежда Николаевна беспокойно завозилась в кресле.

— Не знаю, будет ли у меня время… — неуверенно начала она.

— Урсула родилась в семье писательницы Теодоры и ученого-антрополога Альфреда Крёбера, — продолжила Вера, словно не замечая этих сомнений. — В ее произведениях есть опыт проживания одиночества и инаковости. Рассказ совсем маленький, минут на десять. Нам будет что обсудить в нем.

И закрыла блокнот. Возможно, стоит подумать о супервизии. Но не сейчас, попозже. Пока еще ничего не понятно.