Чайка с острова Мираколо

Глава 8

Праздник Дня Изгнания, посвященный победе над фиескийцами, начался для меня с громового раската. Вернее, мне спросонья показалось, что началась гроза, а на самом деле это стреляли пушки Арсенала, возвещая, что «Бученторо» уже готов к спуску. Когда мы с Рикардо спешили к Пьяцетте, нас обгоняли десятки других гондол. Пульчино в моей голове возбужденно вопил, что морская дорога из Фьюзи и внешние каналы были тоже битком набиты лодками: «Они идут, будто косяки рыб во время нереста!» Все торопились на праздник.

Белая каменная чаша Пьяцетты сегодня превратилась в калейдоскоп. Мелькали красные и черные джорне, плащи, скроенные по последней моде, солидные кафтаны с меховой оторочкой, яркие бархатные береты, украшенные серебряными пряжками и перьями. Белые стены Дворца дожей словно светились, на колокольне весело плескались бордово-золотые языки флагов. Главный городской собор с насупленными широкими куполами тоже приосанился, празднично поблескивая мозаикой. В чьём-то саду отчаянно цвела глициния, её запах долетал даже сюда, на площадь.

Сверху, сидя на верхушках исполинских колонн, на толпу благосклонно взирали каменные грифоны – волшебные защитники города. Из-за них главную площадь и назвали площадью Трех Грифонов. Третий птице-лев, помельче размером, венчал собой остроконечную макушку колокольной башни. Обшитая медью, ее крыша сияла так ярко, что в ясный день могла служить маяком для проходящих мимо судов.

Шесть столетий назад грифоны были не так доброжелательны к людям. В те времена на месте Венетты еще колыхался болотный тростник, а люди селились на другом острове, который назывался Торсильо. На их беду, туда повадилась летать чета грифонов, разоряя рыбацкие хижины и солеварни. Чтобы спастись от напасти, люди перебрались на Ривоальто, но грифоны, теперь уже втроем, с подросшим детенышем, преследовали их и там. Говорили, что на одном из островов лагуны у них было спрятано гнездо, что грифоны охраняли сокровище или некое тайное знание, потому и старались выжить из лагуны людей. Битва была неравной, и городу грозила неминуемая гибель, не объявись тогда на Ривоальто один святой, который метким плевком обратил грифонов в камень. (Только не спрашивайте меня, как он это сделал). Таким образом, город был спасен, а окаменевшие птице-львы стали его защитниками. На одном из островов действительно потом нашли останки исполинского гнезда, в котором под кучей костей и перьев блестело золото. Его хватило на то, чтобы построить собор на площади – самый большой и роскошный в городе.

Однако до сих пор среди венеттийцев ходит слух, что когда-нибудь, когда человеческие грехи превысят меру божественного терпения, грифоны оживут, чтобы покарать нечестивцев. Глядя на статуи, осенявшие своими крыльями людскую толпу, я подумала: интересно, какую тайну они охраняли? Почему они так старались выгнать нас из лагуны? Может, для нашего же блага?

Когда мы дошли до Пьяцетты, Рикардо потянул меня в сторону, так как пройти между двух колонн считалось дурной приметой. Мы поспешили на пристань, где резной золоченой стеной возвышался бок «Бученторо». Прочие корабли уже убрали, чтобы освободить проход из гавани к дальним отмелям, защищавшим Венетту от вод Длинного моря.

Торжество шло своим чередом. Все знатные люди Венетты, допущенные до участия в церемонии – иностранные послы, главы гильдий, сенаторы и патриции – все заняли свои места на крытой палубе роскошного судна, строго по старшинству. Толпа оживилась, когда появился дож. Он был действительно стар, а жесткое парадное одеяние делало его похожим на золочёного идола. Ему понадобилась помощь слуг, чтобы взойти на борт. Его лоб и щеки избороздили морщины, тонкие слабые брови составляли странный контраст с жестким и властным лицом. Я подумала, как причудливо в нём сочетаются сила и слабость. Сквозь телесную немощь в его облике проглядывало тщеславие и несгибаемое упорство.

В городе к дону Соранцо относились по-разному. За четырнадцать лет правления он успел не раз подмочить себе репутацию, был уличён в злоупотреблении властью и раздаче прибыльных должностей многочисленным родственникам. Практика непотизма при нем поднялась до невиданных высот. Но сегодня всё это было забыто. Сегодня он был избранным, живым символом Венетты, призванным защитить город от гнева морской стихии.

Все наконец-то расселись по местам, и золотой «Бученторо» двинулся в путь, к острову Дито. Окруженный гондолами, он был похож на кита, которого сопровождала стайка рыб-прилипал. Я оглянулась. Берег отдалился, оставшийся позади город вытянулся в линию и растерял краски. Издали он казался фарфорово-хрупким, беззащитным, особенно по контрасту с морскими волнами, тяжело ворочавшимися за бортом. Город, не имеющий иного фундамента, кроме отражения в воде. Приютившийся на краю лагуны, словно горсть нежно-палевых лепестков, брошенных на поверхность волны. Отчего-то у меня стало больно на сердце, и я мысленно пожелала, чтобы на сегодняшнем «обручении» всё прошло благополучно.

Тем временем люди на палубе развлекались, как могли. Шептались о чём-то, злословили исподтишка, договаривались о делах. Дон Арсаго, конечно же, тоже был здесь, вместе с другими сановниками. Среди окружавших его людей я с изумлением узнала того незнакомца с моста, которого мы спасли. Правда, сейчас он приоделся: вместо рваной рубахи на нём была полосатая куртка, расшитая яркими лентами, и лихо заломленный берет с пером. За спиной болталась видавшая виды лютня. Так-так-так… Обернувшись к Джоанне, я тихо спросила:

– Это вы помогли ему пробраться сюда?

Ее сытая ленивая улыбка многое объясняла:

– Он чудесно играет… и не только на лютне, поверь мне. У него была какая-то просьба к дону Арсаго, вот я и решила помочь. В конце концов, он ведь тоже гражданин Республики, и, возможно, его отец полировал эту палубу, на которой ты сейчас стоишь! Так почему же он не имеет права здесь находиться?