Чайки и философия с малиновым вкусом

⁕ ♥ 2 ♥ ⁕

Старая мельница на окраине Беловодска действительно считалась «нечистым» местом. Она стояла в стороне от жилья, у самого берега, пересыхающего в летний зной рукава реки. Вокруг, под июньским солнцем, буйствовала жизнь: луга пестрели ромашками и клевером, воздух гудел от пчел и других летающих насекомых, листва прибрежных ив казалась изумрудной на контрасте с речной водой.

Сама мельница, почерневшая от времени и влаги, была местом запустения и разрухи. Ее каменные стены частично обрушились и покосились, окна зияли пустыми глазницами, а уцелевшие ставки висели на одной петле. Колесо, заросшее тиной и водорослями, намертво застыло в заиленном русле. Его деревянные лопасти почти превратились в труху. Узкая тропинка, ведущая к поросшему крапивой и лопухами двору, казалась единственной связью с окружающим миром.

Говорили, там внутри бродят призраки мельника и его жены. По слухам, хозяин мельницы закопал перед смертью клад, а жена, мучимая жадностью, убила мужа во сне. Григорий, человек рациональный, просил Анну привести его туда скорее для экзотики, чем из веры в легенды. Анна же, выросшая на этих страшных историях, восприняла его просьбу как вызов — совсем не страшно, и мыслей тревожных не возникает при виде этого мрачного, хоть и залитого летним солнцем, места.

— Вы верите в привидения, господин Зареченский? — спросила она, осторожно переступая через камни выпавшие из кладки стены и разбросанные по всему двору.

— Верю только в призраки нераскрытых дел и пустых казенных ящиков, — парировал он, галантно поддерживая ее за локоть.

— Скучно! — заявила Анна.

— Вот я верю! Особенно в тех, кто стучит по ночам… в бубен! Ой! Кто это там?!

Она нарочно вскрикнула, указывая в темный провал обвалившейся стены дома.

Григорий инстинктивно рванулся вперед, защищая ее, и… провалился щегольскими ботинками в грязь. Выбираясь, он уронил шляпу. Анна, покатываясь со смеху, «помогала» ему, отпуская при этом комментарии: «Видите, призрак не одобряет ваше неверие! Он требует дань в виде шляпы!».

Побродив вокруг полуразрушенной мельницы и заглянув в темные провалы окон бывших хозяйственных построек, они не нашли никаких следов призраков или иных запредельных сущностей. Перед тем как отправиться обратно в поместье Белосветовых, они присели на заросший мхом валун на берегу. Вода у мельницы стояла темная, местами покрытая зеленоватой ряской. Где-то у противоположного берега вблизи корней старых ив плескала рыба, нарушая звенящую тишину. Григорий, все еще без шляпы, чувствовал себя не коллежским советником, а мальчишкой, попавшим в переделку.

И вдруг это ощущение — ветер в непокрытых волосах, легкий стыд от испачканных ботинок, вызвали в нем давно забытую память. Яркую, как вспышка магния во время фотографирования.

Петербург. Лето. Ему лет четырнадцать. Он только что отчаянно дрался с уличными мальчишками за Охтинским перевозом, те дразнили его за чересчур «благородный» вид. В итоге он остался без картуза, с разбитой губой, в мятой и испачканной грязью куртке. Шел домой понурый, готовясь к неминуемому выговору от отца, и от стыда и злости готов был провалиться сквозь землю.

И вот он повернул с Гороховой на Малую Садовую и увидел у входа в знаменитую кофейню Бернарда группу девиц. Очевидно, воспитанниц Смольного института, гуляющих с классной дамой. Среди них он сразу заметил одну. Высокую, стройную, в простом, но изящном платье, с лицом невероятной, почти неземной одухотворенности. Она что-то смеясь говорила подружке. В этом смехе было столько жизни, что Григорий замер на месте, забыв и о разбитой губе, и о грязной одежде, и о потерянном картузе.

Их взгляды встретились на мгновение. Ее большие серые глаза скользнули по его растрепанной фигуре. В них не было ни насмешки, ни брезгливости, только легкое, мгновенное любопытство. Потом классная дама сделала замечание, и девушки, словно стайка птиц, скрылись в дверях кофейни. Он так и остался стоять на тротуаре, с бешено колотящимся сердцем, с внезапно нахлынувшим чувством, которого никогда прежде не знал. Это была первая любовь, и от того — вечная.

— Вы что, увидели призрака? — голос Анны вернул его в настоящее.

Он обернулся, глядя в ее смеющиеся, полные жизни глаза, на солнечные зайчики в ее волосах, на клочок паутины, что прилип к рукаву ее платья.

— Нет. Никаких призраков. Просто... хорошее воспоминание.

Анна посмотрела на него с улыбкой, явно понимая больше, чем он сказал.

— Пойдем уже, а то мои папенька с маменькой забеспокоятся, куда это мы пропали.

Они пошли обратно по тропинке. Григорий шел и чувствовал, как прошлое и настоящее сплетаются в нем в единую, прочную и удивительно гармоничную нить.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

В другой раз Анна решила научить Григория «искусству ничегонеделанья». Она провела его по узкой, петляющей между кустами сирени и жасмина тропинке в глубину тенистого сада к реке. В самом укромном уголке, между двумя особенно раскидистыми яблонями, висел старый, потертый гамак из плотного полотна.

— Вот, — торжественно объявила Анна, указывая на это ложе, — высшая форма провинциального блаженства. Гамак. Варенье. Ложка. И полное отсутствие мыслей о казенных сметах. Пробуйте!

Григорий, привыкший к жестким креслам канцелярий, скептически посмотрел на тряпичное ложе, подвешенное на веревках, врезавшихся в кору деревьев. Он осторожно снял сюртук, под которым обнаружился строгий жилет и белоснежная, безупречно накрахмаленная рубашка. С явной неуверенностью он улегся в покачивающуюся глубину гамака. Анна вручила ему банку малинового варенья, где целые ягоды плавали в густом, темно-рубиновом сиропе, и большую деревянную ложку, выточенную из березового чурбачка. Через минуту гамак, не выдержав его веса и неловкого движения при попытке зачерпнуть варенье, резко перевернулся, отправив Григория в мягкую траву, а варенье прямиком на безупречно белые рукава рубашки. Густое малиновое месиво растекалось по тонкому полотну. Анна, не в силах сдержаться, хрюкнула от смеха, прикрыв рот ладонью.