Чародейка по соседству

Глава 5

Прежде чем я успела хотя бы моргнуть, женщина бросилась ко мне и с неожиданной силой обхватила шею, прижав к себе так крепко, что я едва не потеряла равновесие. От неё пахло пылью дальних дорог и чем-то сладким — то ли сушёными яблоками, то ли мёдом.

Я застыла, ошеломлённая. Руки беспомощно повисли вдоль тела. Кто она?

Передо мной стояла пожилая женщина с серебристыми волосами, в поношенном, но аккуратном платье цвета выгоревшей травы. Её глаза поблёскивали, как мокрый гравий после дождя.

— Я тётя Элизабет! — радостно пропела она, наконец отпуская меня и делая шаг назад, чтобы как следует рассмотреть. — Сестра твоей матушки, родная кровинка!

Я уставилась на неё.
Сестра мамы? Но у мамы не было сестры. По крайней мере, никто — ни она, ни бабушка с дедушкой — никогда о такой не говорил. В семейных рассказах, что я слышала с детства, упоминались лишь мамины братья. И те давно разъехались кто куда.

— Тётя... Элизабет? — переспросила я, настороженно. — Вы уверены? Я... я никогда не слышала, чтобы у мамы была сестра.

Тётя Элизабет пренебрежительно махнула рукой, точно отмахивалась от надоедливой мухи. Улыбка не померкла ни на её губах, ни в сияющих глазах.

— Ах, да что там слышать, милочка! — с лёгкой усмешкой сказала она. — Семья моя давно от меня отказалась. Совсем. — Она театрально приложила ладонь к груди, словно вспоминая боль, с которой уже успела сродниться. — Выгнали из дома, представь себе. Как последнюю нищенку. И всё — только потому, что я осмелилась выйти замуж по любви! За нашего дворецкого, Карлоса... Ах, какой это был мужчина! — Её взгляд на мгновение затуманился, потеплел. — Но для родителей это непростительный позор. Мезальянс! Так они говорили. И вычеркнули меня из жизни. Навсегда.

Я пыталась переварить услышанное.
Мои бабушка и дедушка? Те самые, что всегда казались воплощением кротости, доброты и безграничного терпения... Выгнали родную дочь — за то, что она вышла за дворецкого?
Это звучало... невероятно.

— Но... они же были такими добрыми, — пробормотала я, скорее себе, чем ей.

— Видимость, родная, видимость! — вздохнула тётя Элизабет. — Под маской доброты порой прячется каменное сердце.
Ну да бог с ними, с упокоившимися. А я вот услышала, что ты здесь, совсем одна, в этом... — она оглядела покосившееся крыльцо и заросший крапивой палисадник с неприкрытым неодобрением, — ...в этом милом захолустье осталась. И решила: надо ехать! Надо поддержать племянницу. Всё же кровь не водица.

Тут меня осенило.
— Тётя... а как вы узнали, где я? — спросила я, всматриваясь в её лицо.

Тётя Элизабет едва заметно замялась. Её взгляд на мгновение уплыл к облупленному забору, словно там мог прятаться ответ.
— Ох, милая, слухи, знаешь ли... — протянула она. — Они, как перекати-поле: катятся куда хотят, проникают, куда не ждёшь. Кто-то где-то услышал, кто-то передал... Я просто держала ухо востро. Искала родную кровиночку — и нашла!

— А зачем вы меня искали?

— Муж мой умер, — тихо сказала она и подняла глаза к небу, словно надеялась, что он услышит. — Я поехала в родительский дом с надеждой. Думала — может, кто-то из родных остался. Хоть кто-то. Но оказалось — только ты. Соседи рассказали. Про братьев никто ничего не знает. Следов нет. А твой адрес в столице удалось выведать… Там я и услышала, что ты теперь здесь, одна. И поняла — нельзя медлить.

Вроде всё сходилось.
Её рассказ был гладким, как отполированный речной камешек — и таким же непроницаемым. Где-то внутри меня шевельнулось смутное, едва уловимое подозрение… но прогнать пожилую женщину, которая появилась на пороге с таким теплом в голосе (пусть и с туманными объяснениями), я не могла. Совесть не позволила бы, даже если она трижды самозванка.

— Ну... — вздохнула я. — Добро пожаловать, тётя Элизабет. Только сразу предупреждаю: звать вас особенно некуда. Дом, как видите, требует вложений — не только души, но и лома с топором. Места мало, удобств ещё меньше.

— Пустяки, родная, пустяки! — бодро отмахнулась тётя Элизабет и, не колеблясь ни секунды, переступила порог, будто возвращалась в родные хоромы. Она оглядела прихожую: голые стены, просевший пол, пыльные паутинки в углах. — Ох, мило! — воскликнула она с неподдельным восторгом. — Настоящий уголок для вдохновения! Я ведь не привереда, Эмилия. Главное — крыша над головой и доброе сердце рядом. А уж обосноваться мы с тобой сумеем! Я рукодельница, и в порядок дом привести — для меня одно удовольствие!

С этими словами она сняла свой поношенный плащ и ловко повесила его на единственный гвоздь, торчащий из стены.
Я смотрела, как он покачивается в такт её шагам, и ощущала, как контроль над ситуацией — и без того зыбкий — окончательно ускользает из моих рук.

В животе громко заурчало. Голод, мучивший с самого утра, напомнил о себе самым убедительным способом.

— Тётя, — сказала я, стараясь вернуть разговор в более практичное русло, — прошу прощения, но я ужасно голодна. Со вчера почти ничего не ела. Вся моя скромная провизия — в телеге. Она стоит... — я кивнула в сторону забора, за которым виднелся угол повозки, — ...возле дома соседа. Если мы перетаскаем всё сюда, я смогу хоть что-то сварганить.

— Возле соседа? — тётя Элизабет нахмурилась, но уже через мгновение её лицо просветлело. — Ну и отлично! Разомнём косточки! Пошли, родная, пошли. Голод не тётка, как говорится... Тётка здесь только я! — весело заявила она и захихикала своей шутке, явно довольная игрой слов.

Повозка, битком набитая узлами, мешками и ящиками, стояла у соседского крыльца, частично загромождая подход в дом. Я внутренне поморщилась. Мог бы хоть оставить поближе к моему дому. Ух, какой!

Мы едва подошли к задку телеги, и я только протянула руку к первому тюку, как дверь соседнего дома со скрипом распахнулась. На пороге появился Кристиан.

Он выглядел так, будто только что проглотил осиное гнездо. Светлые глаза метали искры, губы были сжаты в тонкую линию. Он держался за косяк, и почему-то мне показалось, что под этой напряжённой позой прячется усталость. Он был измотан — чем, неясно, но это ощущалось.