Чаровница. Русь

Глава 17. Хлев

А тем временем колядовальщики не унимались:

«Мяу, мяу, мало!

Нужно ещё сала, чтоб коза брыкала!»

Дайте, дядя, сала, а то кот сдохнет.»

Хозяин дома, пытаясь не смеяться и сделать свой голос строгим, сказал:

«Нету сала, мышь украла!»

Тогда кот, подойдя поближе, встал на четвереньки и принялся тереться об хозяина дома, продолжая долго и тягуче клянчить, пока, наконец, дядя Златовласки сдался и со словами: «Да ну вас, лешие, берите!» отдал еще добрый ломоть сала. Теперь колядовальщики могли с чистым сердцем уходить в другие избы, а Гордей, намеренно оставшись позади веселой толпы, из горницы незаметно прошмыгнул в хлев.[1]

Златовласка, ничего не видя от волнения, взяла метлу и стала убирать пол за незваными гостями.

- Ты чего как пьяная? – строго спросила тетка, - Гляди, какую грязищу пропустила!

Девушка, не ответив, подошла и стала мести указанное место.

- Да кто так метет? Надо сильнее! Грязюки-то сколько нанесли, и вода кругом! Ух, окаянные! Сильнее мети, говорю! – уже закричала тетка, замахнувшись на девушку.

- Ну, полно тебе, Рогнеда. – вступился за племянницу дядя. - Не срывай ты зло на ней!

- Да, я зла. Она, дура, со стола все смела, да и ты им еще сала такой ломоть отдал! Все закрома повыгребли, лешие!

- Да ладно тебе, знаешь ведь, от колядовщиков ничего утаивать нельзя. Не то не будет в будущем году достатка в доме.

- Знаю, знаю. Только ломоть последний отдавать все равно не надо было!

- Не жалей, Рогнедушка. Зато, может, девок наших замуж выдадим. Ведь они нам нажелали женихов, если мы их не обидим подарками, а это примета хорошая.

- Каждый год им полные торбы накладываем, а женихов все нет. Только на племянницу твою – гадюку заглядываются. Это она перед всеми подолом метет. Вот выгнал бы ее, не позорился бы. Может, и дочек наших кто бы взял.

- Да что ты говоришь-то, женщина?! Она же кровь моя! И ничего дурного не делает, чтобы выгонял я ее. И тебе не перечит никогда. И работает по дому за двоих. Да и куда я ее прогоню-то, ведь погибнет, - ответил Гореслав, но голос его звучал неубедительно и вяло.

- Ой, гляди, принесет тебе еще эта кровь твоя подарочек в подоле!

- Да ты что говоришь?!

- Вот поглядим. Нехорошая она девка! Глаза б мои ее не видели! – не унималась Рогнеда.

- Давай ее замуж выдадим, вот и не будешь ты ее видеть! – предложил Гореслав, пожав плечами.

- Ну уж нет, вперед дочерей моих?! Они ведь ее старше! Люди же их засмеют потом! Сразу девами старыми называть станут.

- Ладно, полно о пустом говорить! Злата, иди в хлев, корову да свиней покорми, – сказал дядя Гореслав, спасая племянницу от ругательств тетки.

Девушка, не в силах сдержать улыбки, накинула на себя кожух[2] и выскочила в соседнюю комнату.

Затаив дыхание, она пошла к хлеву, не чувствуя земли под ногами.

Гордей спрятался за копной сена, дрожа всем телом, он ощущал сухость во рту и легкое подташнивание от волнения.

Златовласка зашла темное помещение, где пахло сыростью, сеном и навозом, и стала с тревогой озираться по сторонам.

Из-за копны тут же вышел мужчина, одетый в волчью шкуру. Он быстро и уверенно подошел к девушке и без лишних слов что было сил прижал ее к себе. Златовласка не противилась, хотя по-прежнему не видела его лица. Девушка чувствовала, знала сердцем, что это он. Его запах проник в нее. Она не могла ошибиться! Трепеща все телом Златовласка, прижалась к возлюбленному еще сильнее. Томный стон вырвался из груди девушки. Она отстранилась и дрожащей рукой сняла волчью маску.

- Как ты узнала меня? – прошептал Гордей, вдыхая аромат ее волос.

- Не знаю… - ответила она, как-то особо заискивающе глядя в его синие глаза.

Он не стал больше ничего спрашивать. Да и не для разговоров он приехал сюда за столько верст. Его губы, горячие и упоительно нежные, впились в ее уста с такой жадностью, будто он был страждущим путником в пустыне, а она была его живительным родником. И Златовласка утонула в его объятьях полностью забыв себя. Ее желание, ее любовь были сильней запретов, сильней страха перед теткой, сильней всего на свете. Его руки, замерзшие от холода, пробирались к обжигающему теплу ее тела. Златовласка не противилась. Ее мысли были где-то далеко, остались лишь чувства и ощущения. Гордей не помнил, когда еще у него так сильно кружилась голова и подкашивались ноги. Ни от одного хмельного напитка он никогда еще не был так сладостно пьян.

Незаметно прошел почти час. Час любви, поцелуев и ласок.

- О, Боги! – сорвалось с ее губ. – Знаешь, ведь с тех пор, как померла матушка - а я ее и помню то плохо, так мала я тогда была… Так вот, с тех самых пор никто не обнимал меня, не ласкал, не целовал. Ты не знаешь, как это больно и страшно, когда некому даже по голове тебя погладить или хотя бы слово доброе сказать. Гордеюшка, сердечко ты мое, не бросай меня, милый, не оставляй… - целуя его руки, шептала Злата дрожащим голосом.